Тимофеев ресовский вклад в генетику. Длинный шнобель Тимофеева-Ресовского…

Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский

Биолог, генетик.

В роду Тимофеевых-Ресовских было немало знаменитых личностей. Родственниками, например, приходились будущему биологу сразу три российских адмирала – Сенявин, Головнин и Невельской.

Юные годы Тимофеева-Ресовского совпали с революцией, с гражданской войной. Он успел повоевать, чуть не умер от сыпняка, побывал в плену у анархистов и у зеленых, тем не менее, то попадая на фронт, то возвращаясь, в 1925 году окончил Московский университет, где его учителями были замечательные генетики С. С. Четвериков и Н. К. Кольцов.

Москва тех лет вообще была полна замечательными людьми.

Тимофеев-Ресовский, человек темпераментный, увлекающийся, активно занимался в логико-философском кружке, руководимом Г. Г. Шпетом и Н. Н. Лузиным, часто посещал выступления известных поэтов, художественные выставки. Казалось, он сам скоро уйдет в область искусств, но университетские учителя оказались сильнее. Впрочем, сдавать государственные экзамены по окончании университета Тимофеев-Ресовский не пошел: дипломы в то время не считались чем-то обязательным.

В том же 1925 году в совместный германо-советский научно-исследовательский институт, созданный в городке Бух под Берлином, понадобился знающий биолог.

Но ехать в Бух Тимофеев-Ресовский отказался. Он был уверен, что самое интересное происходит в России. Ему не хотелось оставлять Москву, где в то время работали многие крупные ученые. И не только русские. В 1922 году, например, в Москву приехал американский генетик Герман Мёллер. Он привез с собой двадцать лабораторных линий дрозофилы, чем сильно поддержал замечательные исследования С. С. Четверикова.

Все-таки Кольцов уговорил Тимофеева-Ресовского поехать в Германию, чем, несомненно, спас его от репрессий, в скором времени прокатившихся по всей стране. А отсутствующий университетский диплом Тимофееву-Ресовскому вполне заменила рекомендация Кольцова.

С 1925 по 1945 год Тимофеев-Ресовский работал в Германии.

Здесь он сделал многие работы по популяционной генетике, активно занимался феногенетикой, привлек к биологическим исследованиям известных физиков М. Дельбрюка (будущего Нобелевского лауреата) и К. Циммера. Развивая идеи С. С. Четверикова, занялся радиационной генетикой – исследованиями мутаций, вызываемыми облучением. Он первый понял, что в скором времени эта тема может стать одной из самых животрепещущих, – в конце тридцатых годов эксперименты с расщеплением атомного ядра уже начались. Тимофеев-Ресовский помнил слова Кольцова, сказанные в адрес венского зоолога-экспериментатора П. Каммерера: «Я думаю, что его экспериментальный метод – влияние на животных такими обычными факторами, как тепло, свет и влажность, вряд ли приведет к цели, вряд ли вызовет стойкие видовые изменения. Ведь все эти факторы встречаются в жизни животного, и если они до сих пор никаких изменений не вызвали, то не вызовут и впредь… Наиболее надежный путь к разрешению задачи намечается, по-моему, мутационной теорией».

Тимофеев-Ресовский первый указал на важное следствие, вывести которое мог, конечно, только биолог, прекрасно ориентирующийся в физике. Следствие это гласило: единичный квантовый скачок, приводящий к мутациям, может существенно изменять свойства и структуру как отдельного организма, так и всей популяции, что может приводить к событиям глобального масштаба.

«Этот принцип, – писал биолог Б. М. Медников, – названный Н. В. Тимофеевым-Ресовским „принципом усиления“, можно продемонстрировать на таком примере. В результате мутации появляется новый штамм вируса гриппа, против которого бессильны защитные системы человеческого организма. Возникает эпидемия, прокатывающаяся по городам и селам, странам и континентам. Участковые врачи, подобно почтальонам, заходят в каждую квартиру, не успевая выписывать бюллетени, падает выработка национального продукта, отменяются многие планы, снижается эффективность хозяйства – и все это всего лишь следствие мутации, вызванной, например, одним-единственным квантом ультрафиолетового излучения Солнца».

Работа в Германии дала Тимофееву-Ресовскому замечательную возможность общаться с лучшими умами того времени. Он создал научный семинар, который по составу и по идеям, развиваемым в нем, с самого начала стал звездным. Встречались на семинаре и обсуждали новости генетик Дельбрюк, цитолог Касперсон, биологи Баур, Штуббе, Эфрусси, Дарлингтон, физики Гайзенберг, Йордан, Дирак, Бернал, Ли, Оже, Астон. Все они были в то время молоды. Их головы не всегда были заняты только вопросами науки.

«…На этих биотрепах, – писал один из биографов Тимофеева-Ресовского писатель Д. Гранин, – надумали вычерчивать изолинии. Вайскопф и Гамов разработали так называемые изокалы, кривые женской красоты, наподобие изотерм, температурных кривых. Вычерчивали их на карте Европы. Каждый научный сотрудник, куда бы он ни приезжал, должен был выставлять отметки местным красавицам. Задача была выявить, как по Европе распределяются красивые женщины, где их больше, где меньше. Сбор сведений шел повсюду. Розетти присылал их из Италии, Чедвик – из Англии, Оже – из Франции. Большей частью наблюдения велись на улицах. Встречным женщинам выставляли отметки по пятибалльной системе. Наблюдатель прогуливался с друзьями, которые помогали вести подсчеты и придерживаться объективности. Отметку „четыре“ ставили тем, на кого наблюдатель обращал внимание приятелей; отметку „пять“ – тем, на кого он не обращал внимания приятелей; отметку «три» – тем женщинам, которые обращали внимание на них. Собирались данные, допустим, на тысячу встреченных женщин, обрабатывались статистически и наносились изокалы. Максимум красавиц приходился на Далмацию, Сербию, в Италии – на Болонью, Тоскану. В Средней Европе особых пиков не было. У Розетти висела большая карта, на которой вычерчены были изокалы за несколько лет энергичных наблюдений».

В 1933 году к власти в Германии пришел Гитлер.

Но Тимофеева-Ресовского в это время гораздо больше волновали новости, приходившие из России. Он уже знал, что с 1929 года там начались жестокие притеснения генетиков. Разгромили лабораторию Четверикова, сам Четвериков был выслан в Свердловск и уже никогда не вернулся к работам с дрозофилой. Шли нападки на лучших генетиков, многие были арестованы. Некоторым, правда, повезло. Добржанский, например, смог вырваться из страны и уехал в Америку, где скоро стал одним из самых знаменитых генетиков мира. Кольцов, умеющий находить язык с властями, какое-то время держался, но и он в конце тридцатых был лишен возможности работать. Рассеянные по стране, чудом не попавшие в лагеря генетики, занимались агрономией, орнитологией, ботаникой, – всем, чем угодно, только не научной работой. Кстати, от возвращения в Москву, о котором в то время подумывал Тимофеев-Ресовский, его отговорил Кольцов, переслав предостерегающие письма через шведа Кюна и физиолога Макса Хартмана, перед этим побывавших в СССР.

Возможно, Тимофеев-Ресовский все-таки вернулся бы в Россию, но сыграл свою роль случай. Сразу после Олимпийских игр, проведенных в Германии, выезд из страны был практически закрыт. Как это ни парадоксально, даже в годы войны научно-исследовательский институт в Бухе продолжал числиться германо-советским и Тимофеев-Ресовский жил там, имея в кармане советский паспорт. Несколько раз Тимофееву-Ресовскому предлагали принять германское гражданство, но он отказался. Его интересовала только работа.

В 1945 году в Берлин вошли части Советской армии.

Тимофеев-Ресовский был незамедлительно арестован и отправлен в Карлаг, – как пособник фашистов. Из Карлага, где он умирал от пеллагры, в 1947 году его вытащил заместитель наркома внутренних дел генерал-полковник НКВД А. Завенягин, хорошо знавший от специалистов, чего может стоить такой ученый. Вылечив, подняв на ноги, Тимофеева-Ресовского отправили на Урал в закрытую лабораторию. Работали там в основном немцы, тоже попавшие туда не по своей воле.

«…Подбирали штат лабораторий, специалистов, дозиметристов, радиологов, химиков, ботаников, – писал Д. Гранин. – Естественно, Зубр (прозвище Тимофеева-Ресовского) больше знал немцев, тех, с кем приходилось сотрудничать все эти годы, но собирались и русские специалисты, которых удавалось разыскать, что было в ту послевоенную пору куда как не просто. Когда молоденькая выпускница МГУ Лиза Сокурова приехала на объект, ее неприятно поразила немецкая речь, которая звучала в лабораториях, в коридорах. Не мудрено, что она потянулась к Николаю Владимировичу. Если он говорил по-немецки, это все равно было по-русски. Он всех приглашал на свои лекции. Заставлял учиться радиобиологии, биологическому действию разных излучений. Никакого серьезного опыта тогда не было ни у нас, ни у американцев. Набирались ума-разума опытным путем, искали средства защиты от радиоактивности, пробовали; не мудрено, что сами „мазались“, „хватали дозы“ – несмотря на все предосторожности, болели. Предостерегаться тоже надо было учиться. Работы, которыми они занимались в Бухе – биологическое действие ионизирующих излучений на живые организмы, – вдруг, после атомных взрывов, обрели грозную необходимость».

Как раз в эти годы генетика в СССР была окончательно разгромлена, но это никак не коснулось работ Тимофеева-Ресовского. В лаборатории, отделенной от внешнего мира колючей проволокой, он свободно занимался официально отвергнутой в стране генетикой, правда, никто при этом ни в мире, ни в СССР не знал, жив ли он? Официально вне стен лаборатории Тимофеева-Ресовского не существовало. Его как бы попросту не было на свете, поэтому ему не были страшны нападки лысенковцев.

«…Казалось бы, вот после лагеря заточили его в ссылку, в глушь, изолировали от академической, институтской ученой среды, а что получилось? – писал Д. Гранин. – После сессии ВАСХНИЛ Лысенко и его сторонники громят генетику, крупнейших ученых-биологов, которые не желают отрекаться от генетики, лишают лабораторий, кафедр, а в это время Зубр в своем никому не ведомом заповеднике преспокойно продолжает генетические работы на дрозофилах. Само слово „дрозофила“ звучало в те годы как криминал. Дрозофильщики чуть ли не вредители, фашисты – что-то в этом роде, страшное, враждебное советской жизни. В „Огоньке“ печатают статью „Мухолюбы – человеконенавистники“. Дрозофила была как бы объявлена вне закона. Антилысенковцы изображались в ку-клукс-клановских халатах. Если бы Зубр вернулся в те годы в Москву, то по неудержимой пылкости характера он, конечно, ввязался бы в борьбу, и кончилось бы это для него непоправимо плохо, как для некоторых других ученых. Судьба же упрятала его в такое место, где он мог оставаться самим собой – самое, пожалуй, непременное условие его существования. Везение заключалось и в том, что заниматься выпало ему самой жгучей, самой наинужнейшей на многие годы проблемой. Во всем мире развернулись работы с радиоактивными веществами. Создавали атомную бомбу, атомные реакторы, атомные станции. Защита среды, защита живых организмов, защита человека – все это вставало перед наукой впервые. Надо было обеспечить безопасность работ, безопасную технологию. Молодая атомная техника и промышленность ставила многие проблемы. Даже ученые-физики не представляли себе толком нужных мер защиты при пользовании радиоактивными веществами. У Е. Н. Сокуровой работала препаратором пожилая женщина. Прежде, чем дать мыть чашки из-под радиоактивных веществ, Елизавета Николаевна подробно инструктировала ее: нужно надеть двойные перчатки, потом обмыть их, проверить на счетчике и так далее. Смотрит однажды, а она моет чашки голыми руками. „Что вы делаете?“ – „А я, – отвечает она, – уже мыла так, без перчаток, и ничего мне не стало, так что зря ты кричишь…“

Никто не знал, жив ли Тимофеев-Ресовский, но на Западе на его довоенные работы продолжали ссылаться. Физик Э. Шредингер в знаменитой книге «Что такое жизнь. С точки зрения физика» писал:

«…В работе Н. В. Тимофеева-Ресовского содержится практический намек.

В наши дни у человека много возможностей подвергнуться облучению рентгеновскими лучами. Опасность их действия хорошо всем известна. Медицинские сестры и врачи-рентгенологи, постоянно имеющие дело с рентгеновскими лучами, обеспечиваются специальной защитой в виде свинцовых ширм, фартуков и т. д. Дело, однако, в том, что даже при успешном отражении этой неизбежной опасности, грозящей индивидууму, существует косвенная опасность возникновения небольших вредных мутаций в зачатковых клетках, мутаций таких же, как и те, с которыми мы встречались, когда речь шла о неблагоприятных результатах родственного скрещивания. Говоря более ясно, хотя, возможно, это звучит и немного наивно, опасность брака между двоюродным братом и сестрой может быть значительно увеличена тем, что их бабушка в течение долгого времени работала медсестрой в рентгеновском кабинете. Это не должно быть поводом для беспокойства отдельного человека. Но всякая возможность постепенного заражения человеческого рода нежелательными скрытыми мутациями должна интересовать общество».

Когда лабораторию расформировали и немцы были отпущены на родину, Тимофееву-Ресовскому предоставили право набрать собственную научную группу и перевели в Уральский филиал Академии наук СССР. Там, с 1955 по 1963 год, он руководил отделом Института биологии.

В 1956 году Тимофееву-Ресовскому разрешили вернуться в Москву.

«Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский – человек с вулканической нормой реакции, – писал В. М. Полынин. – В эксперименте, там он корректен, осторожен, хотя и решителен в выводах. Но за пределами лаборатории он дает своей натуре неограниченный простор. Привычный мыслить широко, он не знает снисхождения к тем из ученых, кто страдает боязнью „пространства“. Он любит при этом повторять поговорку одного очень уважаемого им математика: „Встречаются люди, радиус кругозора которых равен нулю, и это они называют своей точкой зрения“. Действительно, блестящее математическое определение человеческой ограниченности, инвариантное, как скажут физики, то есть пригодное для всех систем отсчета, или как скажут не физики – истинное со всех точек зрения. Если попытаться охарактеризовать математически норму реакции Николая Владимировича, можно сказать, что его оценки, будучи высказаны вслух, иногда выглядят возведенными в степень. Однако, если из них извлечь корень, число все равно получается целым и только со знаком плюс. Так вот, Николай Владимирович говорит, что в науке теорий вообще не существует. Существуют идеи. И уже в зависимости от литературных способностей автора, облекающего идею формой теории, и решается историей вопрос: кто создал теорию. И если Дарвину в глазах человечества как „теоретику“ повезло, то лишь потому, что гениальную идею о существовании естественного отбора он оформил в виде теории, буквально истязая свое слабое здоровье титаническим трудом, когда последовательно показывал, как воплощается его идея на многочисленных примерах эволюции отдельных видов растений и животных».

Шла оттепель, повеяло новыми ветрами.

На перроне в Москве Тимофеева-Ресовского встречали люди, высоко ценившие его как ученого, и крайне пораженные тем, что он оказался жив. К тому же – формально – Тимофеев-Ресовский был никто: он не имел никакой ученой степени.

Попытка изменить такую ситуацию была предпринята, но не принесла никаких результатов. Кандидатуру Тимофеева-Ресовского – «пособника фашистов» – даже не допустили до выборов в Академию наук СССР.

Правда, в 1966 году Тимофеев-Ресовский был избран членом президиума Всесоюзного общества генетиков и селекционеров им. Н. И. Вавилова, в 1969 году – членом Академии «Леопольдина» (ГДР), в 1973 году – членом Академии искусств и наук США. В ГДР вклад Тимофеева-Ресовского в науку был отмечен Дарвиновской медалью, в США – Кимберовской премией по генетике и Золотой медалью «За выдающийся научный вклад в генетику». Наконец, в Чехословакии работы Тимофеева-Ресовского были удостоены Менделевской медалью.

С 1964 по 1969 годы Тимофеев-Ресовский работал в Институте медицинской радиологии АМН СССР в Обнинске. С 1969 года числился консультантом Института медико-биологических проблем Минздрава СССР. Это не было официальной синекурой, – на свой страх и риск пригласил ученого академик О. Г. Газенко.

Основные труды Тимофеева-Ресовского посвящены проблемам генетики, радиобиологии, биогеоценологии, эволюционной теории. Он один из основоположников количественной радиационной генетики и автор капитальных исследований, посвященных генетическому действию излучений. Совместно с физиком М. Дельбрюком Тимофеев-Ресовский создал первую биофизическую модель структуры гена и предложил возможные пути его изменения. Изучая начальные этапы внутривидовой дифференциации, сформулировал и развил учение о микроэволюции.

Умер ученый в 1981 году.

Своим ученикам он не уставал повторять: «Ты равен тому, кого понимаешь». Ученики согласно кивали. Они, как никто другой, знали, что Кольцов, Четвериков, Бор, Гейзенберг, Шредингер, многие другие великие ученые были друзьями Тимофеева-Ресовского и он их (так же, как они его) всегда понимал.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Валерий Сойфер

Общаясь в студенческие каникулы с профессором Сергеем Сергеевичем Четвериковым в тогдашнем городе Горьком, а в учебное время в Москве с академиком Игорем Евгеньевичем Таммом, я услышал от них имя Николая Владимировича Тимофеева-Ресовского (буду далее писать Т.-Р.). Он был в ­1920-е годы учеником Четверикова и с 1925 года жил в Германии, куда попал при нетривиальных обстоятельствах. После смерти Ленина кто-то в советском правительстве решил, что у него должен быть особо устроенным гениальный мозг (вскоре, правда, было найдено, что ткани ленинского мозга необратимо деформированы и даже редуцированы в результате тяжелой болезни). В СССР пригласили из Германии Оскара Фогта, директора двух немецких институтов - Исследований мозга имени кайзера Вильгельма и Неврологического при Берлинском университете. Как мне рассказал Четвериков, Фогт, приехав в начале 1925 года в Москву, согласился помочь организовать в СССР всестороннее изучение мозга Ленина, а пока, не отлагая дела в долгий ящик, предложил начать нужные исследования в Берлине. Как утверждают сегодня сотрудники Института мозга в Москве, мозг Ленина до сих пор хранится в их здании в комнате № 19.

Фогт был так воодушевлен достижениями Четверикова в генетике, что попросил его порекомендовать кого-то из своих учеников для переезда на время в Берлин, чтобы поднять уровень генетических исследований в Германии. Четвериков сказал мне, что он объявил о такой возможности, и его ученик Коля Т.-Р. изъявил желание отправиться в Германию со своей женой Еленой Александровной (урожденной Фидлер), которую десятилетиями муж величал Лёлькой. Вскоре в Германию по протекции Четверикова поехал еще один его ближайший ученик - Сергей Романович Царапкин. Об этих переговорах и рекомендациях Сергея Сергеевича свидетельствует также его письмо Фогту, посланное 3 июня 1926 года .

Согласно разным воспоминаниям, с середины 1930-х годов Т.-Р. не раз порывался вернуться в СССР. Но ему переслали по дипломатической почте (как говорил мне Т.-Р., через шведского посла) письмо Н. К. Кольцова, в котором учитель предупреждал ученика, что после возвращения его, скорее всего, ждет арест и, возможно, казнь и что лучше оставаться в Германии. Сейчас есть указания на то, что и Н. И. Вавилов передавал Т.-Р. сходные советы. В результате Т.-Р. с женой и сыном, так же, как Царапкины, прожили в Германии до окончания Второй мировой войны .

Т.-Р. в годы жизни на Западе стал известным генетиком, особенно в области радиационной и популяционной генетики, установил дружеские отношения со многими учеными, включая Нильса Бора. Сначала он просто использовал облучение как инструмент для индукции мутаций, потом включился в изучение повреждающего действия радиации. Его ближайший друг Николаус Риль (сын германского инженера, приглашенного компанией Siemens работать в конце XIX века в Россию и женившегося на русской женщине) учился до 1927 года сначала в Санкт-Петербургском политехе, а затем в Берлинском университете имени Гумбольдта. Он был специалистом в ядерной химии, задействован в германском проекте по созданию атомной бомбы и часто приезжал к Тимофеевым домой, где они общались по широкому кругу научных и человеческих проблем. Таким образом, пусть формально Т.-Р. и не был задействован в германском урановом проекте, но очень близкое знакомство с этим проектом у него было, тем более, что его исследования процессов повреждения наследственных структур живых организмов различными видами излучений были важны физикам-ядерщикам. Работавший вместе с Т.-Р. в Берлине И. Б. Паншин свидетельствовал , что Риль сразу после войны передал СССР огромный объем информации о немецких атомных разработках и был немедленно включен в советскую атомную программу (даже удостоился звания Героя Социалистического Труда, дважды ему была присуждена Сталинская, а затем и Ленинская премии; после десятилетнего пребывания в СССР он репатриировался в ФРГ). Заместитель Берии по руководству советской атомной программой СССР А. П. Завенягин знал Т.-Р. и, когда тот, осужденный на десять лет и помещенный в лагерь для заключенных, был уже близок к смерти, распорядился в 1947 году перевести его из лагеря (Тимофеев говорил мне как-то, что он был в тот момент в лагере на Памире) в месторасположение «шарашки» в Сунгуле вблизи Касли на Урале, где советские власти с 1946 года начали разворачивать научный центр в составе советской атомной программы. Здесь был построен комбинат по производству плутония, позже названный «Комбинатом Маяк». Неподалеку, в центре Ильменского заповедника, был создан также секретный лагерь для заключенных-ученых, «шарашка», куда и привезли еле живого Т.-Р. («Он не мог стоять на ногах, его внесли в корпус на простыне»). В этой «шарашке» оказались не только русские, но и пленные немецкие ученые, когда-то работавшие с ­Т.-Р. в Германии, - Карл Циммер, Николаус Риль, Ганс Борн, Александр Кач и другие.

Услышав о Т.-Р., я загорелся мечтой попасть на летнюю практику в его лабораторию, о чем сказал и Тамму, и Четверикову. Вместе со мной захотели поехать студенты кафедры биофизики физического факультета МГУ, куда я перешел в декабре 1957 года из Тимирязевской академии, - Валерий Иванов, Андрей Маленков, Андрей Морозкин и мой ближайший друг из Тимирязевки Саша Егоров. Таким образом, мне удалось сколотить компанию из пяти человек.

Но как туда попасть? Тамм был знаком с ­Т.-Р. (он в 1956 году пригласил его приехать из Свердловска, где тот заведовал лабораторией в составе Уральского филиала АН СССР, в Москву на семинар Капицы в Институте физических проблем и выступил с ним при огромном стечении народа, вызвав прилив ярости у Лысенко, о чем тот мне поведал при одной из наших встреч), но непосредственной связи с ним у Тамма не было, и помочь в организации поездки он не мог. Правда, Игорь Евгеньевич сразу же сказал мне, что даст Саше Егорову и мне денег на железнодорожные билеты от Москвы на Урал и обратно и на нашу жизнь на Урале, за что я был ему очень признателен.

Поэтому надо было каким-то иным образом пробиваться к Т.-Р., но как это сделать, я не знал. Вскоре после того, как я поделился с Четвериковым этой мечтой, я получил от него заботливое, совершенно родное письмо, в котором одобрялось мое желание . Он писал мне, в частности:

Дорогой Валерий Николаевич! Вы должны чувствовать, как глубоко и горячо должна интересовать меня и Ваша собственная судьба и предпринятое Вами дело. Я очень привязался к Вам и всякое событие в Вашей жизни, всякий успех или неуспех глубоко меня радует или огорчает; поэтому не забывайте меня, старика, и хотя непосредственной деловой поддержки Вам я и не могу оказать почти никакой, но пусть Ваша душа чувствует, что где-то там, в Горьком, есть человек, который пристально и с большим участием следит за Вашей судьбой …

Искренне Вас любящий
С. Четвериков

Позже мне стало известно, что Четвериков написал Т.-Р. письмо с просьбой принять нас на практику .

Через месяц от Четверикова пришло письмо (от 28 мая 1958 года), в котором он сообщил, что Т.-Р. «слышал о студентах-физиках что-то хорошее в Москве от академика Тамма» и согласен принять нас на летней базе в Ильменском заповеднике. Мы собрались в дорогу и 2 июля 1958 года и рано утром следующего дня добрались до Миасса. Там мы нашли здание дирекции Ильменского заповедника, спросили о том, есть ли у них какие-нибудь сведения об автомашине, которую должны были прислать за нами из биостанции, и узнали, что никакой машины нет и никто о ней ничего не слышал. После этого мы забросили рюкзаки за спины и отправились пешком через заповедник по указанной нам дороге. Предстояло пройти что-то около 15 км, было ранее утро, и мы решили, что к обеду доберемся до места.

Часа через три мы добрались до берега какой-то неширокой реки и решили устроить здесь короткую передышку и завтрак. У меня сохранились фотографии того завтрака, а также снимок Саши Егорова, который, наклонив голову к реке, пил воду из нее.

К обеду мы действительно добрели до биостанции, где уже беспокоились о том, куда мы пропали. К нам вышел Николай Владимирович, который, несмотря на тучи комаров, щеголял голым торсом, подставляя свежему воздуху и солнцу свою богатырскую грудь с седыми волосами. Его первый же вопрос, заданный тревожным и повелительным тоном, касался того, останавливались ли мы по пути на станцию, и если останавливались, то где. Когда я рассказал, как мы устроили привал на берегу какой-то речки, он заметно забеспокоился.

Я надеюсь, вы воду из этой речки не пили? - спросил он меня.

Как же не пили, пили, да еще как! - не понимая его беспокойства, ответил я.

Мои слова сильно встревожили Николая Владимировича. Только спустя какое-то время я понял, в чем было дело. Оказывается, через Ильменский заповедник текла речка Теча, в верховьях которой были построены секретные города с предприятиями по получению обогащенного ядерного топлива и запалов для атомных бомб, а все отходы сливали годами в эту реку, поэтому уровень радиоактивности в тех местах в тысячи раз, а иногда и больше превышал предельно допустимые для человека дозы. В 1957 году, за год до нашего приезда, на комбинате «Маяк» к тому же случилась крупномасштабная, отозвавшаяся на всей планете «Кыштымская» авария, когда взлетело на воздух одно из хранилищ высококонцентрированных радиоактивных отходов количеством более 20 млн кюри. Взметнувшиеся в атмосферу частицы образовали чудовищное радиоактивное облако и загрязнили дополнительно реку Теча. Поражение охватило огромную территорию в 23 тыс. км 2 (возник так называемый Восточно-Уральский радиоактивный след), радиоактивные осадки дошли до Франции и Швеции. Пить воду из реки было опасно, но дело было сделано.

Основной научной проблемой, изучавшейся сотрудниками Николая Владимировича, было как раз поражающее действие облучения. Позже он подарил мне толстый сборник работ его лаборатории, изданный Уральским отделением Академии наук с дарственной надписью, содержащий в основном радиобиологические исследования. По-видимому, его лаборатория оставалась единственным центром в стране, где не переставали заниматься настоящей генетикой. Работы велись под патронажем физиков-ядерщиков, лаборатория была засекреченной, и физики отлично понимали, что радиоактивное облучение требует настоящего генетического анализа.

Несколькими годами позже поездки к Т.-Р. я оказался за ужином рядом с доктором наук Г. А. Середой. В разговоре я упомянул фамилию Николая Владимировича, и вдруг Середа поведал мне, что отлично знал его, так как был директором научного учреждения, чрезвычайно секретного, в котором Тимофеев работал. Он сказал мне, что Т.-Р. совершенно не умел держать при себе сообщенные ему государственные тайны, и когда Середа передал секретный план исследований, которыми надо будет заниматься его группе, узнал через каких-то несколько дней, что секретная информация была сообщена всем участникам группы и распространилась по объекту.

Николай Владимирович мне заявил, - говорил Середа, - что без ознакомления с генеральным планом исследования невозможно ждать от сотрудников заинтересованного и вдумчивого выполнения работы. Что каждый участник должен знать, к чему следует стремиться и что является конечной целью работы.

Поведал мне Середа и об одном курьезе. Перед новым годом руководителям групп было приказано подать заявку на приборы и химические вещества, которые понадобятся в наступающем календарном году. Подал такую заявку и Т.-Р., указав 15 граммов одного из красителей для цитологических исследований. Краситель этот в СССР не производили, но поскольку секретная «шарашка» была отнесена к высшему государственному разряду, заявки из нее рассматривались как абсолютно необходимые. Машинистка, перепечатывавшая окончательно сводную таблицу, вместо сокращения «г» поставила значок «т» (то есть «тонн»). Сводные данные никому на проверку не дали, к нужному сроку на другом секретном предприятии была возведена специальная линия для выпуска нужного соединения, и на Урал ушел груженый пятнадцатью тоннами красителя отдельный вагон. Такого количества краски не нужно было в масштабах всей планеты, с помощью этой «химической гадости» можно было выкрасить все реки и озера на Земле.

Итак, вернусь к рассказу о нашем приезде в Миасово. Нам указали невдалеке от берега озера площадку, на которой нужно было поставить палатку, мы ее установили, и началась наша замечательная практика. Утро следующего дня Николай Владимирович начал с того, что прочел нам лекцию об охране природы. В те годы в стране еще главенствовал лозунг Мичурина «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее - наша задача», и природу гадили в общегосударственном масштабе (который, правда, не сопоставим с сегодняшними загрязнениями). Т.-Р. уже тогда осознал губительность такого подхода, гневно и красочно повествовал о том, какие капитальные последствия несет на века бездумное истребление лесов, смывание и порча почв, массовое загрязнение вод. Не удивительно, что один из его подопечных - Алексей Владимирович Яблоков - позже стал таким страстным борцом за экологию.

Т.-Р. (справа) готовится поплавать в озере Миасово
(фото впервые опубликовано в «Очень личной книге» В. Сойфера, 2011, стр. 277)

Днем позже Тимофеев показал нам, как выращивать мух дрозофил, как готовить корм, как усыплять мух эфиром и подсчитывать мутации. На следующем занятии он дал обзор основных типов мутаций у дрозофилы, затем рассказал о гигантских хромосомах слюнных желез и показал нам, как готовить препараты этих хромосом. Практикум был интересен и полезен. С 8 июля он начал читать нам курс генетики из 15 лекций. Каждая лекция занимала в общей сложности два часа времени (иногда чуть больше) и читалась через день, а в промежутках между ними профессор-математик из МГУ Алексей Андреевич Ляпунов приступил к чтению курса лекций по математической теории групп, теории множеств и их роли в кибернетике. В то время в СССР кибернетика так же, как генетика, была под запретом, и Ляпунов проявлял мужество, популяризируя запрещенную науку (он стал едва ли не самым видным математиком, открыто и честно защищающим эту науку) и одновременно разрабатывая научные основы этой дисциплины. Так что и в этом отношении нам очень повезло.

Лекции Т.-Р. включали следующие разделы (я перечислю их все в том виде, в каком он сам их формулировал, хотя понимаю, что многим читателям не все термины знакомы):

1. Цитология наследственности. Мейоз. Митоз. Фазы клеточного цикла, процесс идентичного воспроизведения, равноправие полов в наследственности. Правила Менделя.
2. Развитие признаков организмов, полигенность многих признаков, ген и потенция развития признака, сцепленные с полом признаки, реципрокные скрещивания, взаимодействие аутосом и гетерохромосом, возможности химического изменения полов у рыб.
3. Кроссинговер. Интерференция кроссинговера. Взаимодействие генов и признаков (физиологическая или фенотипическая генетика). Bar -мутации у дрозофилы и неравный кроссинговер. Эффект положения. «Каждый ген находится в условиях комбинации полей деятельности соседних генов», - говорил он.
4. Феноменология проявления гена. Пенетрантность (% выражения гена) и экспрессивность (степень выражения признака). Выражение признака при моноплоидности, диплоидности и гетероплоидности. Летальные эффекты. Плейотропия и полярность в изменчивости элементарных признаков.
5. Секториальность соматических мутаций. Морфогенетические связи, роль гормонов и других веществ в проявлении генов.
6. Мутационный процесс. Роль инбридинга в выявлении истинных мутаций. Чистые линии. Генетические основы селекции сортов.
7. Факторы, влияющие на возникновение мутаций в спонтанном мутагенезе. Темпы эволюции и темпы мутирования. Идеи Четверикова относительно накопления рецессивных мутаций в геномах. Факторы активации спонтанного мутагенеза. Хромосомные мутации у дрозофилы. Геномные мутации.
8. Роль гетерохроматина в удлинении хромосом. Анализ мутационного процесса лабораторными методами. Теория мишени. Кривые «эффект - доза». Эффекты времени приложения мутагенов. Кривые насыщения.
9. Обратные мутации. Типы ионизирующих излучений (электроны, нейтроны, протоны, дейтроны и альфа-частицы). Фотопроцессы. Линейная плотность ионизаций и эффекты попаданий. Формальный эффективный объем поражения и энергия абсорбции.
10. Спонтанный мутационный процесс и микроэволюция. Пророческие взгляды С. С. Четверикова на роль накопления рецессивных мутаций в эволюции. Через сколько делений эффект мутаций может быть выявлен на фенотипическом уровне? Стабильность генетических структур и внешние факторы (в частности, температура).
11. Возможные пути эволюции генотипа. Наличие данных, которые противоречат представлению о хромосоме как носителе непрерывной наследственной молекулы (континууме генов). Аллелизм, гомологичная аттракция при коньюгации. Постепенное нарушение гомологичности хромосом в эволюции. Ступенчатые аллели и псевдоаллели.
12. Микроэволюция. Внутривидовая борьба. Количественный анализ геномных преобразований по Четверикову. Основные результаты изучения видов дрозофилы в естественных условиях группой Четверикова на Кавказе и других видов Тимофеевым-Ресовским и его женой Еленой Александровной в Европе.
13. Продолжение лекции о микроэволюции. Элементарные эволюционные явления. Понятие о виде и основные признаки видов. Популяции как представители вида в определенных ареалах. Панмиксии. Стабилизирующие скрещивания.
14. Элементарные эволюционные факторы. Статистический характер эволюционного процесса. «Волны жизни» Четверикова.
15. Естественный отбор. Дивергенция генов. Хвост отбора. Темпы отбора.

Важнейшей чертой лекций было то, что Тимофеев не только старался донести до нас основные научные идеи, но и выстраивал их хронологически и сыпал именами ученых, вступавших в разное время в исследование тех или иных процессов. Было названо несколько сотен имен. Поскольку со многими из названных он познакомился на Западе лично, то рассказ об истории развития генетических взглядов представал живым и ярким. Никаких записей у Николая Владимировича в руках не было, он читал спонтанно, но в его памяти удерживался такой объем информации, что становилось совершенно ясно: перед нами абсолютно уникальный человек энциклопедических знаний по истории генетики, понимающий генезис генетических взглядов столь глубоко, как, вероятно, мало кто другой на свете. Он часто пользовался мелом и рисовал на доске схемы. Было заметно, что из-за слепоты он многое делает, в сущности, не видя своих рисунков, а по памяти, но тем не менее все рисунки и схемы получались четкими и ясными. Несколько раз я бывал в кабинете Николая Владимировича в здании лаборатории и видел, что для чтения он брал в руки огромную лупу, диаметром, наверное, сантиметров в двадцать, и с ее помощью пытался читать текст строчка за строчкой. Но ходил он по летней базе без очков, умел различать всех окружающих, и если не знать, что он видит исключительно плохо, то и заметить его слепоту было трудно.

Мы были так восхищены курсом лекций, прочитанных нам в Миасово, что я предложил помощь для организации выступления Николая Владимировича в Москве у нас на физфаке МГУ, а также сказал, что я близко знаком, наверное, с самым тогда выдающимся писателем, опубликовавшим много книг о крупнейших российских ученых, - Олегом Николаевичем Писаржевским. Через три месяца я получил такое письмо:

24.XI.58

Дорогой Валерий!

Мы только к праздникам вернулись из Миасово, где много поработали и написали с Ник. Вл. несколько статей. Он и сейчас занят всякими делами и дописыванием работ. Поэтому отвечаю Вам я.

Отсюда мы на днях поедем в Ленинград, где Ник. Вл. с 3.XII по 20.XII будет читать курс «популяционной генетике и микроэволюции» в Университете (на кафедре генетики) и параллельно «основы радиационной генетики» в Институте физиологии им. Павлова! В Москве мы будем с 25.XII и, по-видимому, до 10 января. В это время Ник. Вл. с удовольствием прочтет вам, как он только что говорит мне, «сколько угодно докладов и о чем угодно, всё, что вас интересует». В Ленинграде мы остановимся у Анны Бенедиктовны Гедовой, Б. Пушкарская, д. 34б, кв. 2, тел. В-2–51–89. Напишите или позвоните нам туда - когда Вы устроите доклады Николая Владимировича.

С письмом Писаржевского вышло что-то непонятное - оно так долго завалялось в заповеднике, что Ник. Вл. получил его уже здесь, куда его переслали из Миасово. Пожалуйста, извинитесь перед Олегом Николаевичем от имени Николая Владимировича и скажите, что Ник. Вл. очень мечтает познакомиться с ним и подробно поговорить о всяких вещах во время нашего пребывания в Москве (в Москве мы будем жить у Надежды Васильевны Реформатской (Композиторская ул., 25, кв. 2, т. Г-1–30–50).

Всего хорошего. Передайте от нас обоих всем «биофизикам», включая Огурца и Гошу.

Ваша Е. Тимофеева-Ресовская

Огурцом Николай Владимирович обозвал за крепкую упругую фигуру моего друга из Тимирязевской академии Сашу Егорова, неизменно пользовавшегося особой симпатией ученого.

Елена Александровна не написала мне об очень важном событии, случившемся в тот их приезд в Ленинград. На заседании Ученого совета Ботанического института АН СССР Т.-Р. в декабре 1958 года защитил диссертацию на степень доктора биологических наук (вручению этой степени воспрепятствовал ВАК СССР по лживым политическим доносам лысенковцев). Нужно заметить, что в 1950-х годах ­Т.-Р. был выдвинут несколькими учеными Запада на Нобелевскую премию, но на запрос Нобелевского комитета Советскому правительству о том, жив ли данный ученый, ответа из Москвы не поступило, и вопрос о присуждении премии был снят с рассмотрения, потому что скончавшимся эти премии не присуждают.

Выступить у нас на физфаке МГУ ему, видимо, очень хотелось, потому что через две недели мне пришло новое письмо, написанное Еленой Александровной:

Ленинград
9.XII.58

Дорогой Валерий!

Николай Владимирович просит написать Вам, что ввиду большого количества лекций и докладов, которые ему придется здесь сделать - мы несколько задержимся здесь и будем в Москве лишь 27.XII утром. Как и когда Вы устроите доклады в Москве - зависит от Вас - мы пробудем в Москве недели две. До скорого свидания. Николай Владимирович шлет Вам и всем вашим сердечные приветы.

Ваша Е. Тимофеева-Ресовская

Заведующий кафедрой биофизики МГУ Л. А. Блюменфельд, которому я передавла все полученные от Тимофеевых-Ресовских сведения, вместе с доцентом кафедры С. Э. Шнолем и ассистентом Тусей (Наталей Алексеевной) Ляпуновой договорились в деканате, чтобы лекция Т.-Р. прошла в Большой физической аудитории на Воробьевых горах (она вмещала несколько сотен слушателей и была забита до отказа). Кроме того, я договорился с Дмитрием Дмитриевичем Ромашовым, работавшим в Московском обществе испытателей природы, чтобы секция генетики и селекции провела лекцию Тимофеева в их аудитории в самом центре Москвы (на тогдашней улице Герцена). Интерес к обоим выступлениям был огромный.

Уже после отъезда четы Тимофеевых-Ресовских из Москвы на Урал академик Тамм переговорил с академиком АН СССР В. А. Энгельгардтом, и они вдвоем (зная об успешной защите докторской диссертации) выдвинули Т.-Р. в академики АН СССР. Но еще сильные по влиянию в СССР лысенковцы развернули бурную деятельность по опорочиванию ученого как якобы врага советской державы. Только после удаления Хрущёва с позиции главы большевиков Т.-Р. сумел в 1976 году успешно защитить докторскую диссертацию по совокупности работ, но членом академии он так и не стал.

В 1975 году в СССР приехал известный генетик Оке Густаффсон из Швеции (он был близко знаком с Т.-Р. в прежние годы), я был назначен ответственным за прием Густаффсона в СССР и предложил президенту Академии сельхознаук (ВАСХНИЛ) П. П. Лобанову устроить его встречу с шведским ученым. Лобанов согласился, а я пригласил на эту встречу Т.-Р. Тот приехал вместе с А. В. Яблоковым и нарушал все правила «официальной церемонии». Лобанов вел себя прекрасно, принимая без раздражения всяческие эскапады Николая Владимировича. Я помню, как в какой-то момент он за­явил, что ученые лишь сидят на шее государства, и от них нет нечего, кроме траты не заработанных своим трудом денег на удовлетворение внутренних интересов. Лобанов стал возражать, на что Тимофеев парировал замечательной фразой, врезавшейся навсегда в мою память: «Зарабатывают своим трудом только балетчики, циркачи и шофера-таксисты». Все смеялись, а президент академии лишь огорченно кивал головой.

Когда встреча была закончена, и мы вышли в фойе, Тимофеев с Густаффсоном обнялись, Николай Владимирович прижался к старому другу, подхватил его за лацканы пиджака и стал ему говорить (медленно подбирая слова), что устал жить, что после смерти жены его существование здесь кажется ему зряшним и ненужным. Он заплакал при прощании и, не вытирая слез, только повторял не раз: “I want to be with Lyol’ka” («Хочу к Лёльке»). Сейчас, оставшись без жены, я прекрасно понимаю Николая Владимировича.

Валерий Сойфер,
докт. физ.-мат. наук, иностранный член Национальной Академии наук Украины,
почетный профессор МГУ, заслуженный профессор эмеритус Джордж-Мейсонского университета (США)

Сб. «Научное наследство», 2002, т. 28, изд. «Наука», стр. 220–222.

29 декабря 1990 года сноха С. Р. Царапкина прислала мне следующее письмо в ответ на мою просьбу рассказать подробнее о жизни русских ученых в Германии: «Сергей Романович Царапкин был генетиком с хорошими знаниями математики, особенно вариационной статистики, что немало помогало ему в научной работе. После окончания университета он начал работать в институте экспериментальной биологии, где работал под непосредственным руководством Н. К. Кольцова. В 1926 году он был откомандирован в Германию для работы в Институте мозга. Там он встретил вновь приехавшего раньше Н. В. Тимофеева-Ресовского. С самого начала, еще когда занимались в группе у С. С. Четверикова, взаимоотношения у них не сложились дружескими, а дальше и совсем испортились. В 1932 году Т.-Р. участвовал в Международном генетическом конгрессе в США. Сергей Романович и другие сотрудники лаборатории Т.-Р. дали ему свои материалы для представления на конгрессе, Т.-Р. представил их от своего имени, не упомянув других авторов. Разразился, после возвращения, скандал, даже сам Фогт высказал публично свое мнение по этому инциденту. Были и другие эпизоды, характеризующие несовпадение мнений Сергея Романовича и Т.-Р., которые привели к тому, что Т.-Р., будучи руководителем лаборатории, практически не давал никакой возможности работать, постоянно изменяя и отменяя тематику, над которой начинал Сергей Романович работать. Затем эти направления появлялись заново в лаборатории, но с подачи Т.-Р. По вынужденным обстоятельствам Сергей Романович и Т.-Р. оказались в одном месте в СССР, в лагере и п/я 33/6. Отношения не улучшились, а наоборот. В конечном итоге Т.-Р. получил лабораторию в Свердловске, а семью Царапкиных выслали в г. Кустанай доотбывать ссылку. Сергей Романович не смог заниматься наукой, работал учителем всех предметов. В 1957 году, отбыв срок, Царапкины переезжают в г. Рязань, куда им было разрешено выехать. Эта ссылка окончательно подорвала здоровье свекра и 15 января 1960 года, после очередного инфаркта, он умер» (цитировано по имеющему у меня письму К. А. Царапкиной).

См. интервью с ним в книге «Репрессированная наука», стр. 252–267.

См. журнал «Уральская новь», 2002, № 13.

IV Международная конференция "Современные проблемы генетики, радиобиологии, радиоэкологии и эволюции", посвященная 115-летию Н.В.Тимофеева-Ресовского и его интернациональной научной школе, работала в Санкт-Петербурге со 2 по 6 июня. В рамках конференции прошли IV чтения памяти В.И.Корогодина и В.А.Шевченко и рабочее совещание Международного союза радиобиологов "Идеи радиобиологии в радиоэкологии: механизмы и эффекты радиации". Конференция собрала свыше 150 участников из Армении, Германии, Казахстана, Канады, Норвегии, США, Украины, Франции, Японии, ОИЯИ и российских научных центров.

Н.В.Тимофеев-Ресовский внес определяющий вклад в становление и развитие нескольких направлений современной биологии: эволюционной и популяционной генетики, изучение структуры гена, закономерностей мутационного процесса, радиобиологию, радиационную генетику и радиоэкологию. В 1925 году по рекомендации своего учителя Н.К.Кольцова он был направлен в Германию в Институт мозга Кайзера Вильгельма по приглашению О.Фогта "налаживать" генетику там. В Институте мозга он проработал с 1925 по 1945 год, с 1936 года - директор отдела генетики и биофизики этого института. После возвращения в СССР и ареста в 1945 году работал в нескольких радиобиологических исследовательских центрах. В 1960-е годы, получив разрешение бывать в крупных городах страны, внес огромный вклад в подготовку восстановления генетики после периода лысенковщины. Его исследования влияния ионизирующей радиации на все живое, генетических эффектов радиации заложили основы радиационной экологии - охраны среды обитания от радиационного поражения, легли в основу работ по генетической безопасности (генетической токсикологии). Именно Тимофеев-Ресовский определил популяцию как единицу эволюционного процесса, отсюда его интерес к генетике популяций вообще и к влиянию радиации на природные популяции. Научные достижения и яркая индивидуальность Н.В.Тимофеева-Ресовского оказали огромное влияние на отечественную и мировую генетику и молекулярную биологию. Посмертно реабилитирован.

Когда физики понимали биологов

Открыл конференцию академик РАН директор Санкт-Петербургского филиала Института общей генетики С.Г.Инге-Вечтомов: "По поручению Ж.И.Алфёрова я приветствую вас от имени Санкт-Петербургского отделения РАН, а также от лица Совета по генетике и селекции РАН и кафедры генетики и биотехнологии СПбГУ. Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский всегда был известен не только как ученый, но и как преподаватель, распространитель знаний в области генетики, экологии, радиобиологии. Я однажды приехал в Обнинск, спросил Николая Владимировича. "А его нет. - А где он? - Читает лекции по экологии в подшефном колхозе...". Работая в Германии, он большое внимание уделял проблеме гена, опубликовал свою знаменитую "Зеленую тетрадь". Он настолько просто изложил проблемы биологии, что они оказались доступны физикам. "Зеленая тетрадь" произвела на Э.Шредингера такое впечатление, что сначала он читал лекции на ее основе, а позже написал свою широко известную книгу "Что такое жизнь с точки зрения физики". Значение этой конференции полностью определяется масштабом личности Тимофеева-Ресовского, говорить о котором можно бесконечно. Он стоял у истоков нашей генетики, а затем - ее возрождения после лысенковского периода. Но истина большинством голосов не рождается.

Когда Уотсон, Крик и Уилкинс получили Нобелевскую премию за структуру ДНК, они фактически показали, что такое бессмертие. Бессмертие без всякой мистики. Это рациональная основа бессмертия, поскольку ДНК - это гены, которые воспроизводятся из поколения в поколение. Отсюда получается, что бессмертие - понятие коллективное, хотя смерть - понятие индивидуальное".

Мне посчастливилось видеть и слышать Николая Владимировича, - сказал председатель Вавиловского Общества генетиков и селекционеров России Н.А.Тихонович. - Я учился на кафедре генетики и слушал его лекции. Лектор он был замечательный, но еще и жесткий оппонент - тогда велись острые дискуссии о сортах популяции. В своих лекциях о генетике он писал: "Чертова пропасть всяких факторов, и никто не знает, какой изучать". С тех пор наука ушла вперед. В определенном смысле Николай Владимирович может быть доволен, что мы развиваем его учение и есть движение вперед. Выражаю уверенность, что следующие поколения с тем же уважением, но и критически будут относиться к наследию Тимофеева-Ресовского.

Вклад Тимофеева-Ресовского в эволюцию в том, что он обнаружил: на определенном этапе ионизирующее излучение ускоряет эволюцию, - отметил М.Роземан (Германия). - Это была модель нейтральной, естественной эволюции и мутации. Это направление продолжает менделизм. Мы все больше признаем, что есть наследственность от одного поколения к другому, основанная не на мутациях, а на эпигенетических изменениях. И эти механизмы очень важны для быстрого ответа самого организма на те изменения, которые происходят в окружающей среде.

Знакомство нашей семьи с Тимофеевыми-Ресовскими идет с 1915 года, - начала свои воспоминания искусствовед М.А.Реформатская (Москва). - Мой отец и Николай Владимирович оказались за одной партой Флеровской гимназии в Москве. Подружились, оценили друг в друге жизнелюбивость и способность увлекаться абсолютно разными областями. Тяга к науке, целеустремленность в характере, несмотря на буйные проявления молодости, все время обозначались в их жизни. Николай Владимирович оставил о себе след, даже когда уехал в 1925 году в Германию. Наверное, если не каждый день, то каждую неделю вспоминались какие-то истории, связанные с ним. И вот в 1954 году мы получили письмо со штемпелем секретного учреждения, "почтового ящика". Мой отец, вскрыв его, увидел знакомый размашистый почерк в приписке к основному письму, написанному женой Тимофеева-Ресовского. Дело в том, что к этому времени Николай Владимирович после ареста в 1945 году прошел Карагандинский лагерь, который мало кто выдерживал. Его могучий организм и чувство юмора помогли выжить, но зрение он потерял. "Они живы, но приехать к нам не могут", - сообщил отец. Разрешение на приезд в Москву они получили, когда "почтовый ящик" на Урале был закрыт, лаборатория переведена в Свердловск и получена замечательная подсобная лаборатория в Миассово в Ильменском заповеднике. После того как в этих лабораториях работа была налажена, Тимофеевы собрались в Москву. Встречали их на перроне бывшие гимназические друзья, встреча была совершенно замечательной, и ее дух, мне кажется, очень хорошо передал в романе "Зубр" Даниил Александрович Гранин.

Историей Тимофеева-Ресовского и его семьи, его архивами, связанными с жизнью в Германии, заинтересовались немецкие коллеги. Социолог и науковед Роза-Луиза Винклер: В середине 1970-х наш Науковедческий институт АН ГДР проводил исследования в наших институтах, в том числе, в Центральном институте молекулярной биологии и медицины. В нем сектор биофизических исследований возглавлял профессор Х. Абель. Так я познакомилась с лабораторией Тимофеева-Ресовского, но, к сожалению, не с ним лично. Когда мы занимались этими исследованиями, мы даже не подозревали, что он еще жив, живет недалеко от Москвы, и к нему можно было бы приехать. Уже в 2000 году, когда 100-летний юбилей Тимофеева-Ресовского отмечался в Берлин-Бух, профессор Абель попросил меня заняться исследованием судьбы этой семьи. Я познакомилась с младшим сыном Андреем, с людьми, окружавшими Николая Владимировича, поняла, что нужно основательно работать с документами.

Аспирант Элиза Шмит (Музей естественной истории Берлина) занимается историей науки и специализируется в истории современной теории эволюции: До того, как я начала заниматься этими вопросами, думала, что современное развитие биологии проходило в США и Великобритании. А проводя свои исследования, я узнала, что очень давно это направление развивал Тимофеев-Ресовский в Германии. Приехав в 1925 году в Берлин, он сразу же собрал семинар по генетике, в который вовлек не только русских, но и немецких специалистов. Мне показалось особенно интересным, что он собрал в одном семинаре специалистов из разных областей науки, чтобы понять, что такое эволюция. Чем больше я изучаю различные документы, дневники, письма, тем больше удивляюсь, насколько широки были научные интересы Тимофеева-Ресовского и на каком высоком уровне он работал во всех направлениях. Сегодня это довольно редко встречается. Меня особенно удивило, что этот семинар по генетике, проводившийся довольно регулярно, опубликовал результаты, которые в США получили спустя много лет. А потом все прервалось из-за войны, и многое оказалось забыто.

М.Роземан: Интересно, что Тимофеева-Ресовского пригласил профессор О.Фогт, который знал, что российская научная школа генетики была самой передовой на тот момент. Это был пример самой удачной утечки мозгов в Германию, поскольку эти исследования у нас велись на худшем уровне.

Р.-Л.Винклер, С.Г.Инге-Вечтомов, М.Роземан.

М.А.Реформатская: Мне кажется, что эта утечка мозгов сделала очень много для спасения научной традиции, спасения самого Николая Владимировича, который на протяжении 1910-1930-х годов был идеальным кандидатом на "посадку".

М.Роземан работал в комиссии по реабилитации Тимофеева-Ресовского. Реабилитация потребовалась потому, что еще в 1980-х Генпрокуратура СССР послала в Германию запрос: "Какими экспериментами занимался Тимофеев-Ресовский все эти 20 лет, а особенно в течение 12 лет при нацистах?" М.Роземан работал в архиве с отчетами Общества кайзера Вильгельма, проверил все публикации - никаких экспериментов по проверке расовой теории нацистов Тимофеев-Ресовский не проводил.

Специалисты из России и Германии, увлеченные судьбой Тимофева-Ресовского.

"Ему было тесно в аудитории..."

И.Е.Воробцова (Российский научный центр радиологии и хирургических технологий Минздрава РФ): Мы перешли на исследования в области онкологической генетики для ранней диагностики различных опухолей, в частности, рака мочевого пузыря и предстательной железы. А до этого 25 лет были посвящены радиобиологическим исследованиям. Начались они очень давно и тогда, когда абсолютно никто не верил в то, что у потомства облученных животных, имеющих в качестве облученного только половину генома, могут быть какие-то нарушения. Всегда все сводилось к тому, что это врожденные уродства развития, ранняя внутриутробная гибель, у человека - мертворождение. Считалось, что всё, что фенотипически родилось нормальным, нормально и в целом. Мы впервые начали заниматься тем, что с помощью различных нагрузок на это потомство заставляли проявляться его физиологический статус - хороший он или плохой. Конечно, это были методы прошлого и позапрошлого века: мы заставляли этих мышей голодать, бегать, плавать, облучали их и так далее. Поэтому было довольно трудно в то время - всего лишь начало расцвета молекулярной генетики.

А началось все с того, что Рассел показал, что существует линейная зависимость от дозы выхода рецессивных мутаций. Я, закончив кафедру генетики ЛГУ и придя в аспирантуру в Центральный научно-исследовательский рентгенорадиологический институт Минздрава СССР, стала работать в лаборатории отдаленной лучевой патологии. Там в то время получили линейную зависимость от дозы выходов лейкозов у мышей. Мне говорят: "Видите, значит, лейкозы обусловлены точковыми мутациями. - Этого не может быть, потому что в гетерозиготном состоянии точковые мутации не проявляются, - сказала я, обученная на кафедре генетики. - Давайте проверим!". Вот с желания опровергнуть это утверждения я и начала. И когда докладывала на кафедре свои первые данные по дрозофиле: потомство облученных самцов неполноценно - у них ниже продолжительность жизни, они хуже переносят стрессы и так далее, - Михаил Ефимович Лобашов, возглавлявший кафедру, очень критиковал меня. Но к счастью на этом докладе был Николай Владимирович. Он и сказал: "Миша! Не все, что нам кажется, есть БСК (бред сивой кобылы - аббревиатура Тимофеева-Ресовского). Дай девочке работать!" На меня это произвело впечатление и как-то вдохновило, потому что, в общем, в это никто не верил, и публиковаться было трудно. Но постепенно накопились данные по дрозофиле, мышам, крысам, и докторскую я уже посвятила физиологической неполноценности потомства облученных животных. Владимир Иванович Корогодин прислал очень хороший отзыв на реферат, поддержали и другие генетики, В.А.Шевченко у меня был оппонентом.

А сейчас, когда это все начинает повторяться на другом методическом уровне, никто и не ссылается на то, что было сделано нами 40 лет назад. Недаром же говорят, что каждая идея проходит три стадии: сначала - этого не может быть! Потом - в этом что-то есть. И, наконец, - а разве может быть иначе? Сейчас как раз третья стадия. Тем не менее, когда грянул Чернобыль, эти данные оказались очень востребованы. Они были получены в 1960-1980-х годах, а после Чернобыля стало ясно, что облучено много людей, эффект может носить массовый характер. Я в Чернобыле сама работала в 1987 году, мы, правда, обследовали только ликвидаторов, позже стали обследовать потомков облученных ликвидаторов.

В докладе на конференции я рассказывала, что, во-первых, подтвердились данные, полученные на животных, во-вторых, мы очень продвинулись с биодозиметрией: оказалось, что in vitro калибровочные кривые, которые используются для реконструкции доз, их занижают. В-третьих, у нас достаточно оригинальный подход к изучению эффекта свидетеля, потому что на Западе пользуются микропучками - это дорогущее оборудование, с помощью которого надо облучать одну клетку, а смотреть эффект - в соседних. Мы предложили простую модель - это совместное культивирование мужских и женских клеток, и на препаратах видно, где хромосомные аберрации - в облученной клетке или соседних. Удалось по двум критериям - адаптивному ответу и уровню хромосомных аберраций - показать, что этот эффект действительно существует. Но сейчас мы почти прекратили эти исследования, потому что финансирования не хватает, все зарабатывают деньги, и мы начали заниматься диагностикой онкологических заболеваний. Там тоже есть над чем поработать, но даже при хозрасчетной деятельности очень сложно с реактивами, оборудованием, чтобы можно было заниматься фундаментальными вещами. Но и молодежь сейчас больше хочет заниматься этим, а не цитогенетикой, клеточной генетикой. Мое убеждение: на нынешнем этапе мы очень продвинулись в методическом плане, но в плане концептуальном - не очень, потому что, в принципе, надо переходить к пониманию того, что же значат все эти молекулярные изменения в клетках для биологии клетки, ткани, организма в конечном итоге.

А еще какие-то моменты общения с Николаем Владимировичем помните?

Это были 1950-е годы, когда генетика выходила из подполья. Михаил Ефимович Лобашов приглашал к нам с лекциями всех корифеев, мы слушали Тимофеева-Ресовского, Прокофьеву-Бельговскую, Рапопорта, даже Мёллера, который в то время приезжал в Москву. Тимофеев производил необыкновенное впечатление: человек планеты, ему было тесно в наших маленьких аудиториях, он ходил от стенки к стенки, выводил на ходу формулы. В нем чувствовались глубочайшие знания, что называется, про всё. Мы, конечно, сидели с открытыми ртами. Также мы слушали Прокофьеву-Бельговскую, совершенно очаровательную женщину, красивую до самых последних дней своей жизни. В этом плане Лобашов был большой молодец, потому что знакомил студентов со всеми этими замечательными людьми, которых позже уже было бы невозможно ни увидеть, ни услышать. Многие из предыдущего поколения ездили к Тимофееву на Урал в Миассово.

Кармел Мазерсил (Университет Макмастера, Гамильтон, Канада): Разные люди подвергаются облучению низкими дозами, но биологический ответ у всех разный. Раньше занимались прежде всего воздействием больших доз, связанных с атомными взрывами, а потом эти данные экстраполировали на малые дозы. Чем мы занимаемся? Мы показываем, что механизмы, работающие в организме человека при воздействии больших доз, не работают при малых. И то, какие сигналы посылают облученные низкими дозами клетки, например, рыбы своим необлученным собратьям, очень важно. И мы изучаем эти механизмы, сигналящие о том, что с клеткой происходит. Если поймем, как они работают, тогда сможем как-то вмешаться в механизм биологического ответа, а это важно для защиты от радиации, чтобы сделать оценку радиационных рисков. И если мы поймем механизмы биологического ответа, то сможем эти знания использовать для лучевой терапии онкозаболеваний - выстраивать лечение гораздо эффективней.

Знают ли в Канаде о трудах Тимофеева-Ресовского?

Да, он очень известен, потому что его "Зеленая тетрадь" стала практически первой книгой по радиобиологии. Она связала мутацию с радиацией и с канцерогенными последствиями. Специалисты его знают очень хорошо.

Ю.Е.Дуброва (Университет Лестера, Великобритания): Радиация, как и химические мутагены, вызывает мутации. И тот и другой фактор вызывают повреждение ДНК. Облученная или подверженная действию мутагена клетка первым делом останавливается в своем делении - ни при каких условиях она не должна допустить, чтобы ДНК, несущая повреждения, попала в репликацию, потому что тогда пойдет каскад ошибок. Мы знаем, на каком уровне, но не вполне понимаем, как клетка принимает следующее решение: мне хватает ресурсов для репарации (восстановления) всех повреждений, - и она отправляется по пути репарации, либо она решает, что ресурсов для репарации не хватит, и тогда она совершает благородный акт самоубийства. Подавляющее большинство повреждений ДНК репарируются, и лишь небольшой процент повреждений репарируются плохо, либо совсем не репарируются. Далее клетке требуется хотя бы одно клеточное деление, чтобы повреждения перешли в мутации. Мутации - это неправильно отрепарированные или нерепарированные повреждения, которые перешли в репликацию. Это основа мутагенеза.

Проблема состоит вот в чем. Мы более-менее прилично представляем себе, что происходит в соматических клетках. Если есть группа людей, получивших дозу, я беру у них кровь и смотрю объем повреждений в лимфоцитах. Поскольку рак есть болезнь накопления мутаций, то у людей, получивших нелетальную дозу, с какой-то вероятностью возникает радиационно индуцированная онкология. Примеров тому тьма - начало было положено исследованиями в Хиросиме и Нагасаки. Но есть вторая сторона медали - половые клетки. У нас нет оснований считать, что они какие-то особенные. Если там возникают мутации и передаются потомкам, то может быть все что угодно. И здесь возникает очень хитрый парадокс. В конце 1920-х Мёллер в США впервые обнаружил, что воздействие рентгеновских лучей приводит к существенному увеличению частоты встречаемости мутаций у потомков, за что и получил Нобелевскую премию. В конце 1950-х появились методы оценки этого у мышей.

А с человеком получается интересная вещь. Американцы были первыми, кто посмотрел, какой объем наследственной патологии наблюдается у потомков людей, выживших после бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Аналогичные работы позже проводились среди детей пациентов, которые получали радиотерапию в детском возрасте. И те, и другие исследования показали отсутствие каких-либо значимых сдвигов в частоте встречаемости наследственной патологии среди потомков облученных родителей. С одной стороны, можно сказать, что радиация не оказывает никакого влияния на возникновение мутаций в половых клетках. Но дело в том, что, если мы посмотрим на весь объем наследственной патологии у человека (мертворождение и тяжелые пороки развития), то вклад новых мутаций составляет лишь 5 процентов, а остальные 95 - воздействие среды и давние мутации. Проблема в том, что, отталкиваясь от частоты встречаемости патологий, мы не можем оценить частоту возникновения мутаций в половых клетках. Нужно искать новые методы. На протяжении последних лет двадцати предпринимались неоднократные попытки изобрести что-то новое. Сейчас сложилась совершенно уникальная ситуация: мы живем в постгеномную эру, наступившую после расшифровки генома человека. Работы по расшифровке генома дали не только колоссальный объем информации, но и мощный импульс в развитии технологий. И мы сейчас получили в руки несколько методов, используя которые можем оценить все, что происходит во всем геноме. В первую очередь, это параллельное секвенирование, или определение последовательности всего генома за один проход. Вот это мы и попытались сделать впервые на половых клетках мышей и показали, что солидная доза отцовского облучения приводит практически к восьмикратному увеличению выхода мутаций, встречаемых у потомков. Более того, среди них преобладают очень крупные перестройки ДНК, то есть речь идет о миллионах пар оснований.

Если это экстраполировать на человека, то возникает интересная вещь. Среди детей с тяжелыми пороками развития и наследственной умственной отсталостью вы найдете очень много носителей таких больших генетических поломок. Согласно нашим предварительным данным, если вы хотите оценить клинические последствия воздействия радиации, то посмотрите, сколько среди потомков облученных родителей умственно отсталых детей. Никто этого не делал. А если подводить итоги, то мы впервые попробовали использовать методы оценки индукции мутаций на уровне всего генома. Согласно нашим данным методы работают. Простой вывод: можно теперь браться за образцы ДНК необлученных и облученных родителей, если они имеются, сравнивать и получать результаты, которые, в конце концов, покажут, происходит ли индукция мутаций в половых клетках облученных родителей. А если происходит, то сколько их возникает - две мутации на Грей или пятьдесят? Это следующий вопрос.

Ханфорд - Озерск - Чернобыль - Фукусима

Ючи Ондо (Исследовательский центр динамики изотопов и окружающей среды, Фукусима, Япония): Оценивая уровень докладов молодых ученых, можно сказать, что у этих научных направлений просматриваются хорошие перспективы. Это довольно активные молодые люди, говорящие на хорошем английском. В этой конференции участвует большая группа ученых из Японии, но большинство из них не занимается радиоэкологией. Это не значит, что данная тематика не важна в Японии, напротив, эти исследования очень актуальны. В связи с Фукусимой она очень важна, и, скорее всего, в дальнейшем станет главной, будет оставаться на пике интереса.

В.Н.Голосов (МГУ): Хочу пояснить. Радиоэкология имеет две стороны: исследования самого механизма переноса твердых частиц, чем занимаемся Ючи и я, и то, как этот перенос воздействует на биологические компоненты. Мы изначально даже не радиоэкологи, а флювиальные геоморфологи (мои собеседники изучают потоки воды и наносы в речной системе - О.Т.). До Фукусимы, в его случае, и Чернобыля - в моем, мы использовали радионуклиды как трассеры для оценки изучаемых процессов. Мы себя не считали радиоэкологами, но после известных событий оказались вовлеченными в эту деятельность по той простой причине, что как раз основной латеральный перенос тех радионуклидов связан с водой и с наносами, переносимыми этой водой. Наши знания в области перемещения этих частиц оказались очень важны для понимания всех процессов. Сегодня в дискуссии возник вопрос, что выносится в Черное море, в результате чего происходят изменения в биоте? В принципе, это вопрос латеральной миграции, а по сути - флювиальной геоморфологии. Удивительная вещь, Ючи до Фукусимы радиоэкологией не занимался, а после - возглавил весь мониторинг по Фукусиме.

А можно в таком случае узнать последние данные по ситуации вокруг Фукусимы?

Ючи Ондо: Ситуация такова, что некоторые локальные события, например, последний выброс радиоактивной воды, на общую ситуацию не влияют, речь идет только о прилегающей к станции зоне, которая надолго загрязнена, и с этим ничего не поделаешь. Что касается ситуации в целом, то поскольку это горная территория, то в отличие от Чернобыля там процессы происходят быстрее. Организованный мониторинг, с одной стороны, дал представление о том, как быстро перемещаются наносы и происходят другие процессы, но он же и остается главной темой, потому что надо понимать, какие изменения будут в дальнейшем. В общем, ситуация похожа на Чернобыльскую, но мониторинг надо продолжать, чтобы иметь полную картину, тем более в Японии ситуация более нестабильная и в плане выпадения осадков, и по другим факторам, и какие-то экстремальные события могут серьезно повлиять на всю систему. Тайфун в 2011 году, уже после аварии, был очень мощный, с большим количеством осадков, но потенциально могут быть еще сильнее.

В.Н.Голосов: Добавлю от себя, а я регулярно работаю в этом же институте в Фукусиме по вопросам, связанным с перемещением радионуклидов из зоны, и уже сейчас видно, что большинство рыбы, за исключением зоны станции, не получает такой дозы, которая препятствовала бы ее употреблению. Пока ситуация в целом позитивная.

С докладом "Плутопия: великие советские и американские плутониевые катастрофы" выступила Кейт Браун (Университет Мэриленда, Балтимор, США):

Я исследовала выбросы радиации в Ханфорде и на заводе "Маяк" в Озерске. Почему люди не знают о Ханфорде в США, а в России мало знают о "Маяке"? Конечно, это были закрытые военные объекты. Когда я стала этой историей интересоваться, то выяснила, что радиоактивные загрязнения в этих местах были сделаны специально, чтобы проверить их воздействие на окружающую среду. В Ханфорде в 1959 году в реку Колумбия ежедневно сбрасывали радиоактивных отходов до 9000 Ки. Зачем? Чтобы быстро и дешево создать ядерное оружие. Но люди, которые там работали и жили, а их дети там же росли, - оставались в полном неведении относительно опасности, которой подвергались.

Почему я назвала доклад "Плутопия"? Были созданы хорошие места, чуть ли не утопический рай: в Ханфорде построены отдельные дома для каждой семьи, обеспечивались бесплатное образование, медицинское обслуживание, и все это на далеко не богатом западе США. Они жили в закрытом территориальном образовании, которые потом воспроизвел в СССР Берия, жили очень хорошо, считали себя избранными людьми. А в Озерске тоже построили для сотрудников дома, дачи, Сталин в 1949 году сказал Курчатову, что этих людей нужно обеспечить всем. В Озерске был свой театр, оркестр, даже яхт-клуб. И там и там жили только родители с детьми без бабушек, дедушек и других родственников. А значит, их нужно было обеспечить яслями, детскими садами, разными бытовыми услугами. Я прочитала в архивных документах в обоих местах, что некоторую часть средств, выделяемых на создание специальных контейнеров для загрязненных отходов, переводили на нужды города. Сколько лет прошло с момента этих катастроф, а информации по-прежнему очень мало, и мне кажется, об этих опасностях стараются не думать или забыть. Даже после Фукусимы - и это очень плохо.

Вы работали непосредственно в архивах Озерска?

В Челябинском архиве, в Озерск меня не пускают. В Челябинске хорошие архивы - областной, городской архив Озерска и озерского горкома КПСС. И из материалов видно, что эти темы неоднократно обсуждались. А производственные архивы - в Озерске, их я не видела. Есть два историка, они оба из Озерска - Толстиков и Новоселов, они опубликовали свои книги в середине 1990-х. Из них я много узнала о тех документах, которые они нашли в архивах.

А как вы вообще занялись этой темой?

Я историк, занималась советским периодом. Первая моя книга - об Украине периода 1930-1940-х, и там упоминаются территории, на которых позже была построена Чернобыльская АЭС. А когда спустя какое-то время после аварии начался туризм в зону отчуждения, я туда приехала. Хотелось посмотреть на те же деревни, но уже после катастрофы. Я написала статью о поездке, и редактор мне сказала: ты можешь написать о Чернобыле книгу, но есть такой комбинат "Маяк", загрязнение на котором было больше чернобыльского. И если бы я написала только о "Маяке", то англоязычные читатели подумали бы: ох уж эти русские: сначала "Маяк", потом Чернобыль, - вечно у них что-то случается, а у нас все хорошо. Но я уже знала о Ханфорде.

А продолжать эти исследования вы будете?

Сейчас у меня идея написать исследование о припятских болотах. Это самые большие сейчас в Европе болота. Во время Первой мировой войны там не могли пройти танки, во время Второй мировой погибло очень много людей. Воды очень много, людей мало, - и надо было там строить ядерный реактор? А был проект создать там 10 реакторов, реактор-парк! Я хочу проехать вокруг болот и понять, как там люди смогли все вынести и выжить, как они научились искусству выживания на нашей планете, которая в экологическом плане уже почти разрушена. Я стараюсь писать истории, которые дают надежду, а не только расстраивают людей.

С.А.Гераськин (Институт радиологии и сельского хозяйства, Обнинск): Питерская конференция собрала очень интересных лекторов, очень широкая география. Надо сказать, что организаторам особенно трудно было составить программу секции радиоэкологии, потому что было подано очень много чрезвычайно интересных тезисов. Если мы посмотрим на итоговую программу, то представительство очень широкое: участвует президент Международного союза радиоэкологии Франсуа Брешиньяк, представители США К.Браун и Т.Моссе, Японии - Т.Иманака, Италии - Ариго Сигна, Армении - Рубен Арутюнян. Россия тоже представлена достаточно широко. Здесь и Москва - академик А.В.Яблоков, Томск - Л.П.Рихванов, Юра Кутлахмедов из Украины приехал - теперь это редкий случай, к сожалению. Должен был участвовать и вести одну из секций украинец Дима Гудков - хороший радиоэколог, но, к сожалению, он не смог приехать. Татьяна Майстренко из Коми cделала очень интересный доклад, Женя Пряхин из Челябинска, Лена Антонова из Екатеринбурга. С.Б.Гулин (Институт южных морей) из Севастополя представлял научную школу с большими традициями, которую когда-то возглавлял академик Поликарпов. Был собран цвет мировой и российской радиоэкологии, так что задумка организаторов удалась. Все доклады высокого уровня, не всегда лицеприятные, вызывали широкие дискуссии. И это очень хорошо, когда сталкиваются разные мнения, так истина, в общем, и добывается.

Я считаю, что эта конференция удалась. Это не первая конференция в серии, и здесь надо большое спасибо сказать Виктории Корогодиной. Я знаю, сколько времени, нервов и сил она тратит на организацию таких конференций, и низкий ей за это поклон. Мы благодаря ее усилиям имеем возможность собраться вместе, обсудить свои насущные проблемы. Надо сказать, что это одна из немногих конференций, которая собирает очень сильный состав участников, здесь приятно обсуждать с профессионалами разные вещи. У меня большой опыт, я часто езжу на конференции и, с моей точки зрения, тот состав, который здесь был собран, сильнее, чем в Киото на мировом конгрессе радиационных исследований.

Микроэволюция на ходу

Вспомнить о Тимофееве-Ресовском я попросила академика И.А.Тихоновича (Всероссийский научно-исследовательский институт сельскохозяйственной микробиологии, Санкт-Петербург, на снимке справа ):

Кто был он и кто был я? Я студент, а он - глыба. С ним было очень интересно беседовать, потому что он имел свою точку зрения на всё. Например, если на банкете с ним сидеть, то он мог рассуждать о достоинствах кухонь Москвы и Санкт-Петербурга, что расстегаи в Москве всегда были лучше... Он был, с одной стороны, очень доброжелательный человек, а с другой - очень жесткий. Когда он начинал дискуссию, и если его что-то не устраивало, то он не очень-то щадил оппонента, не искал академических выражений. Бывали у нас на кафедре генетики дискуссии, в то время пытались микроэволюцию найти, поймать, объяснить, в том числе и те, кто занимается сортами. Сорт должен быть выровненный, всякие микроэволюционные процессы в нем только мешают. А многие наши исследователи хотели показать, что у "перекрестников" тоже идут эти процессы. Что - правда: они действительно там идут, и сорт надо стабилизировать. А Тимофеев-Ресовский это не то чтобы отрицал, он все время требовал четкости в определениях. Он всегда злился, когда давали какие-то непонятные определения, и говорил: "Нельзя же определять стол таким образом - стол это такой стул и так далее".

У него были замечательные лекции, он очень просто говорил об очень сложных вещах - человек послушал его и зажегся, понял, что надо делать. И потом, романтический флер, окружавший эту личность, - работал в Германии, общался с корифеями, сам создавал людей... Один из тех, кто имеет отношение к открытию структуры ДНК. Работая в Берлин-Бухе, сохранил советский паспорт, спасал нужных специалистов из концлагеря. Его сын, участвовавший в Сопротивлении, погиб в застенках гестапо. Вернулся сюда - попал в места не столь отдаленные, слава богу, Завенягин его спас... Так что флер романтики на нем был. Надо было бы отдельную лекцию ему здесь посвятить...

...В последний день будет проведен мемориальный круглый стол.

Хорошо, наверное, это как-то все компенсирует, потому что мы-то о нем знаем, а молодежи надо рассказывать. Это хороший пример, тем более сейчас, когда мы бросаемся из крайности в крайность - то надо с Запада сюда всех приглашать и организовывать здесь жизнь по-новому, то мы все мосты перекрываем.

А как сейчас, на ваш взгляд, развиваются основные направления, предложенные Тимофеевым-Ресовским?

Например, что такое микроэволюция? Казалось бы, очень простая вещь. Тимофеев-Ресовский считал божьих коровок. Осенью было, например, 90 красных, 10 черных, весной - 50 на 50. Это изменение произошло из-за того, что кто-то избирательно погиб. Интересно? Да, интересно. Но это были какие-то академические вопросы и, как бы, последействие эволюции. Да... А вот сейчас понятно, особенно на микробных популяциях, на взаимодействии микробов и растений: чтобы попасть в растение, микробам нужно пройти некоторые этапы микроэволюционного процесса, они должны поменять свой генотип. А то, что растения способны взаимодействовать с микробами, нас кормит - они экономят азот, экономят химию, позволяют организовать то, что сейчас называется органическим земледелием. Оказывается, что в основе этого взаимодействия лежат микроэволюционные процессы. А что такое наш желудок? Это поле для микробов. Как только мы антибиотик приняли, мы всю микрофлору уложили. Потом она случайным образом возникает, но под действием наших генов стабилизируется и становится прежней. Это микроэволюция, что называется, на ходу. Поэтому от чисто созерцательного - подумаешь, божьих коровок считать, - мы перешли к вещам, которые определяют нашу способность выживать, питаться и так далее.

Участвовала в конференции и учитель биологии школы №30 Е.А.Михайлова (Челябинск): Недавно рассекретили лабораторию "Б" Тимофеева-Ресовского. Теперь мы, простые люди, можем туда поехать и посмотреть. Лаборатория сохранилась, сохранился и парк, и у меня есть идея, если сил хватит, восстановить этот парк в том виде, как он был при Николае Владимировиче, - с клумбами и оранжереями. Хорошо сохранилась и его дача, и у нас была идея организовать там музей Тимофеева-Ресовского, но пока площадка остается закрытой. Когда я позвонила в Снежинск и сказала, что мы уже возим туристов, мне ответили: вообще-то разрешения вам никто не давал. Тем не менее, некоторые ограничения сняты, и мы можем показать дачи иностранных специалистов, работавших с Тимофеевым-Ресовским. Хотелось бы и Большое Миассово освоить, там сохранились дом и лаборатория, но оно входит в Ильменский заповедник - это тоже проблема.

Р.М.Арутюнян (Ереванский государственный университет, Армения): Эти конференции продолжают дело, начатое в 1980-е годы, - в 1983 году, через два года после смерти Тимофеева-Ресовского, в Армении впервые прошла конференция его памяти. Затем в Армении прошли памятные чтения, а десять лет назад - следующая конференция, посвященная Тимофееву-Ресовскому. А сейчас вместе с ним мы чтим и Владимира Ивановича Корогодина и Владимира Андреевича Шевченко. Сам я учился у академика Бочкова, а он - ученик Тимофеева-Ресовского, работал вместе с ним в Обнинске. Поэтому для меня так дорого участие в этой конференции. Мы в Армении развиваем экологическую, токсикологическую, радиационную генетику, и поэтому здесь я получил огромный заряд позитива и новые контакты.

Меня часто приглашали в Дубну проводить в ОИЯИ семинары по проблемам мутагенеза и антимутагенеза. Мы очень дружили с директором ОИЯИ академиком Алексеем Сисакяном. Именем его отца, известного биохимика и организатора науки Норайра Сисакяна, названа одна из аудиторий биофака ЕГУ. В Дубне работает один из крупнейших ученых современности академик Юрий Оганесян, который руководил открытием новых элементов таблицы Менделеева. В последний раз мы были в Дубне с Анной Бояджян - директором Института молекулярной биологии на конференции "Актуальные проблемы общей и космической радиобиологии и астробиологии", памяти Н.М.Сисакяна и А.Н.Сисакяна. На этой конференции была представлена пионерская работа ЛРБ ОИЯИ по моделированию космического происхождения жизни. Радиобиологи использовали уникальные возможности дубненских ускорителей для получения тяжелых ионов, которыми и бомбардировали реакционную смесь. Это блестящий пример использования ядерных исследований в биологии.

Завершающий слайд доклада М.С.Гельфанда (Институт проблем передачи информации РАН) содержал список добрых дел Фонда "Династия" Д.Б.Зимина, накануне объявленного Минюстом "иностранным агентом", и общественных организаций, поддержавших фонд. Председатель заседания академик С.Г.Инге-Вечтомов заметил: "Фонд "Династия" - вещь хорошая и полезная по отношению к нам. Предлагаю отправить Д.Б.Зимину телеграмму поддержки следующего содержания: "Глубокоуважаемый Дмитрий Борисович! Благодарим вас за финансовое обеспечение участия профессора М.Линча (США), приглашенного прочесть лекции по эволюционной генетике в Москве и Санкт-Петербурге и участвовать в нашей конференции". Участники конференции поддержали это предложение.

"...С душой и без звериной серьезности"

Заключительный день работы конференции начался с церемонии награждения. Медалью "Биосфера и человечество" имени Н.В.Тимофеева-Ресовского был награжден участник конференции, президент Международного союза радиоэкологии Франсуа Брешиньяк (Франция), который, в частности, сказал: "Я очень горжусь этой наградой. У России давние традиции научных исследований. Основные принципы экологии заложил В.И.Вернадский, генетики и радиобиологии - Н.В.Тимофеев-Ресовский". Такой же медалью за вклад в исследование биографии Тимофеева-Ресовского и пропаганду его достижений награжден профессор Х.Абель (Германия). Далее состоялось награждение победителей конкурса молодых ученых памяти В.И.Корогодина и В.А.Шевченко. Медаль "Феномен жизни" имени В.И.Корогодина получили А.А.Нижников (Санкт-Петербург), А.Г.Лада (Санкт-Петербург - США), И.В.Кулаковский (Москва), К.П.Афанасьева (Дубна). Медалью "За успехи в радиационной генетике" имени В.А.Шевченко наградили А.В.Корсакова (Брянск), М.В.Модорова (Екатеринбург). Также были вручены грамоты Вавиловского общества генетиков и селекционеров, Российской академии наук и Общества имени Н.В.Тимофеева-Ресовского.

Завершал конференцию круглый стол "Н.В.Тимофеев-Ресовский: наука без границ". Открыл его академик А.В.Яблоков: "Так бывает со всеми крупными учеными - чем больше проходит времени, тем яснее, ярче мы видим, что они внесли в нашу жизнь. Тимофеев-Ресовский привлекал невероятное количество людей. Я не знаю другого человека в российской науке, который вовлек в свою орбиту столько людей. Этот феномен объясняется довольно просто: в отличие от большинства ученых Тимофеев-Ресовский был открыт для всех. Ему было менее интересно написать научную работу, чем выступить, поболтать, побузить, поорать. К нему очень тянулись молодые люди, поскольку каждый находил что-то для себя интересное. Да, он мог раздраконить, наставить шишек, но при этом раздавал направо и налево плодотворные идеи.

Несколько слов о его великих достижениях в тех областях, которые мне близки. В области общей генетики он ввел понятия экспрессивности и пенетрантности, принцип попадания и теорию мишени, в эволюционном учении - учение о микроэволюции, в общей теории биологии я бы выделил четыре главных уровня функционирования и организации живого. За месяц до его смерти мы разговаривали в больнице в Обнинске. Вдруг он сказал: "Наверное, самое главное, что я сделал в науке - это принцип усилителя". И на самом деле, то, что он сформулировал по отношению к мутациям, когда ничтожная мутация ведет к большим последствиям, он применил не только к генетике. Он был замечательным методологом, его подходы к научным исследованиям приложимы везде. Первый: отличать существенное от несущественного. В бесконечных разговорах это звучало по-разному, например, не надо изучать сороковую ножку у сороконожки. Второй: мир не кисельный (в смысле - дискретный). Отсюда необходимость устанавливать иерархию событий, факторов, позволяющую определить элементарные явления. Третьему я не нахожу научных эквивалентов, но Николай Владимирович повторял его тысячи раз: никогда не надо делать то, что немцы сделают лучше тебя".

Г.Эрцгребер (Германия) вспомнила о встречах с Тимофеевым-Ресовским в 1960-е в Обнинске: "С ним было интересно говорить обо всем - о науке, искусстве, философии. Его лаборатория была особым местом в России". Г.Эрцгребер поработала и в ОИЯИ - вместе с учеником Тимофеева В.И.Корогодиным в секторе радиобиологических исследований.

"Ненаучную" часть жизни Николая Владимировича представила искусствовед М.А.Реформатская (МГУ). "Он производил взрывное впечатление. В нем очень сильно был выражен тип человека, который начал формироваться с петровских времен: пытливость, упорство, безоглядность, привычка на петровский манер говорить, используя слова из петровского лексикона, мог иногда резко распекать оппонентов. Он ценил не только родовую генеалогию, но и научную. Умел общаться с людьми совершенно разного уровня - с Нильсом Бором, коллегами по работе, школьниками и даже вертухаями...

Кольцов очень его берег и очень о нем беспокоился, зная взрывной характер Николая Владимировича, поэтому, наверное, и организовал эту командировку в Германию...

Тимофееву-Ресовскому понравилось, как А.И.Солженицын изобразил его в романе "Архипелаг ГУЛАГ", в том числе в посвященной ему главе, где описывается кружок ученых в камере №75 Бутырской тюрьмы...

Он пережил большие трудности со своей научной работой и с диссертацией, которую с первого раза не смог защитить. Как он, шутя, говорил: "Не будь малого октябрьского переворота - смещения Хрущева, ослабившего позиции Лысенко, эта диссертация еще бы пылилась в ВАКе".

О жизни и смерти старшего сына Тимофеевых-Ресовских Дмитрия и встречах с младшим - Андреем рассказала Р.Винклер (Германия). Еще одного участника круглого стола, ученого секретаря общества "Биосфера и человечество" Н.Г.Горбушина (Медицинский радиологический научный центр, Обнинск) представил А.В.Яблоков: "Мы все ему очень благодарны, его роль в последние годы жизни Николая Владимировича очень важна. И именно благодаря Николаю Григорьевичу держится Общество имени Н.В.Тимофеева-Ресовского". Он представил проект памятника ученому, который планируется создать в Обнинске. Вспомнил, как Тимофеева после очередной жизненной коллизии приглашал работать в Институт медико-биологических проблем О.Г.Газенко, на что Николай Владимирович ответил: "От хорошей жизни в космос не полетишь!" А еще Тимофеев-Ресовский любил повторять: "Науку нужно делать с душой и без звериной серьезности".

Завершая круглый стол и конференцию, А.В.Яблоков выразил глубокую благодарность Виктории Львовне Корогодиной и всем, кто ей помогал, за титанический труд по организации конференции. "Мне бы хотелось следующую конференцию посвятить тому, как развивались идеи, брошенные Тимофеевым-Ресовским вскользь или обсуждавшиеся серьезно".

Вместо постскриптума

Каждое утро мы поднимались в зал заседаний по широкой лестнице под суровым взглядом встречавшего всех с мозаичной картины Ломоносова императора Петра Великого, бьющего шведов под Полтавой, в перерывах я беседовала с участниками конференции, сидя на старинных диванах под портретами царствовавших особ и первых академиков, - казалось, дух истории и академическая атмосфера так и царят здесь все два века. Ведь Санкт-Петербургский научный центр, гостеприимно принявший эту конференцию, размещается в здании, специально построенном для Петербургской академии в 1820-х годах архитектором Дж. Кваренги, причем здание сохранилось в первозданном виде. До 1936 года в нем размещался Президиум АН СССР. В царской России президенты Академии наук назначались императором. Последним президентом был великий князь К.К.Романов, скончавшийся в 1915 году. В 1918 году прошли первые выборы президента АН, им стал геолог А.П.Карпинский. При нем начался переезд администрации академии из Ленинграда в Москву. Когда уже все переехали, один Карпинский оставался в Ленинграде, тянул с переездом. Сталин поинтересовался, может быть, у академика есть какие-то особые пожелания насчет того, где жить в Москве? Карпинский ответил: ему все равно где жить, только хотелось бы, чтобы окна его квартиры выходили на Неву.

После 1991 года в этом здании открылся Санкт-Петербургский научный центр, возглавил его академик Ж.И.Алфёров. Центр объединил более 40 санкт-петербургских академических институтов. История продолжается.

Ольга ТАРАНТИНА, Санкт-Петербург - Дубна, фото автора.
Перевод Светланы Чубаковой и Валентина Голосова.

Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский родился в Москве 7 сентября 1899 г. в семье инженера-железнодорожника Владимира Викторовича Тимофеева-Ресовского и его жены Надежды Николаевны, урожденной Всеволожской. (Практически во всех источниках указан ошибочный год рождения ученого - 1900-й.) Жизнь семьи была связана с частыми разъездами в связи со спецификой службы отца. В 11-летнем возрасте Николай поступил в 1-ю Киевскую Александровскую гимназию, а три года спустя перевелся в частную московскую гимназию Флерова. Еще гимназистом он совершил несколько поездок в разные регионы России - в Карелию, Западную Сибирь, Приднепровье, во время которых собрал зоологические коллекции для гимназических музеев.

В 1918-м Николая призвали в Красную армию, поэтому полного высшего образования он так и не получил, хотя занимался в Московском университете Шанявского, а затем учился на естественном отделении физмата 1-го Московского государственного университета. Сам ученый вспоминал об этом времени так: «Я то воевал, то попадал в Москву и сразу в Зоологическом музее садился за моих формалиновых и спиртовых рыбок. А денежки зарабатывал преимущественно в качестве грузчика… Я все время прерывался, потому что опять попадал на фронт. Я мог бы избегать всего этого: фронтов и прочее, но у меня всю жизнь было чувство неловкости попадать в какие-то более или менее исключительные условия. Ежели все воюют - надо воевать. Ежели все голодают - нужно голодать».

В 1920 г. Николай начал преподавать биологию на Пречистенском рабфаке, а год спустя получил место научного сотрудника в Институте экспериментальной биологии, включенном в структуру Государственного научного института при Наркомземе. Молодой ученый очень быстро проявил себя в сфере изучения популяционной генетики.

В 1920-х существовали тесные взаимоотношения между учеными СССР и Германии. В Советский Союз не раз приезжал знаменитый немецкий невропатолог Оскар Фогт, принимавший участие в лечении Ленина, а после его смерти консультировавший создателей советского Института мозга. Во время очередного визита он попросил посоветовать ему молодого перспективного ученого для работы в берлинском Институте кайзера Вильгельма. Фогт открывал в этом институте отдельную лабораторию для изучения изменчивости шмелей, а в Германии нужных специалистов в этой области не было. Выбор пал на прекрасно владевшего немецким и французским языками Тимофеева-Ресовского. Вместе с женой Еленой Александровной и сыном Дмитрием в 1925 г. он уехал в Берлин, не догадываясь, что научная командировка со временем станет эмиграцией…

Место работы ученого размещалось в пригороде германской столице - Бухе. Германский период в научной деятельности стал очень плодотворным. Тимофеев-Ресовский открыл и обосновал фундаментальные принципы в современной генетике развития и популяционной генетике - принципы пенетрантности и экспрессивности, вместе с будущим лауреатом Нобелевской премии Максом Дельбрюком разработал модель структуры гена.

В январе 1933 г. к власти в Германии пришли нацисты. Но на работе института в Бухе это практически не сказалось: «Мы очень мало замечали все, что происходило в Германии. Вильгельм II - так Вильгельм II, Гитлер - так Гитлер, Гинденбург - так Гинденбург. Все немцы. Нам-то что? Мы иностранцы, нас все это не касалось так, как касалось немцев». Весной 1937 г. полпредство СССР в Германии неожиданно отказалось продлить ученому и его жене заграничные паспорта. Нужно было возвращаться в Москву. Но к тому времени Тимофеев-Ресовский уже знал о судьбе двух своих братьев - оба были арестованы. Да и коллеги, жившие в СССР, прямо предостерегали ученого от возвращения на Родину. Все же отказываться от такой возможности Тимофеев-Ресовский не стал - он просто оттягивал момент возвращения. «А потом началась война, уже нельзя было возвращаться, даже при полном желании, - вспоминал он. - Остался в качестве вражеского иностранца там. Меня особенно не тревожили. Я так долго уже прожил в Бухе, все меня знали, полиция меня тоже знала. Когда стало известно, что иностранцы, которые живут в Германии, должны каждую неделю появляться в своем полицейском участке, чтобы зарегистрироваться, что они существуют, никуда не делись, никуда не убежали, я через неделю появился в Бухе в полиции. Начальник полиции, какой-то майор или подполковник полицейский, услышав, что это я, вышел из своего кабинета, поздоровались, он меня к себе утащил в кабинет, предложил чашечку кофе и сказал: „Знаете, герр доктор, ведь вы нас давно знаете, давно здесь живете, мы вас тоже давно знаем. Ну, что вам таскаться к нам. Я вам птичку буду ставить каждую неделю - и все“. Так больше я и не появлялся в полиции. Ставили мне птичку рукою самого начальника полиции».

Тем не менее безучастным к борьбе с нацизмом ученый не остался. Он активно помогал людям, скрывавшимся от преследований режима, снабжал их документами, принимал на работу в свой институт. Старший сын Николая Владимировича Дмитрий был арестован гестапо в 1943 г. за участие в подпольной организации. Когда Тимофееву-Ресовскому предложили разработать и возглавить программу стерилизации славян радиацией в обмен на жизнь сына, он резко отверг это предложение. Дмитрия отправили в концлагерь Маутхаузен, где он основал новую подпольную группу и был расстрелян 1 мая 1945 г.

В апреле 1945 г., когда фронт вплотную приблизился к Берлину, ученому предложили перевести институт на запад Германии, в зону будущей американской оккупации, но Тимофеев-Ресовский решительно отказался. После освобождения Берлина советская военная администрация города назначила Николая Владимировича директором Института исследований мозга в Бухе. Но продолжалась его работа в этой должности очень недолго. Уже 13 сентября 1945 г. ученый был арестован опергруппой НКВД и этапирован в Москву.

Во время допросов у Тимофеева-Ресовского настойчиво выясняли, шпионом какой страны он является. В конце концов Николай Владимирович «сознался», что работал в пользу… Чили. Впрочем, абсурдность этого признания никого не смутила, и 4 июля 1946 г. Военная коллегия Верховного Суда РСФСР приговорила ученого к 10 годам лагерей за измену Родине. Срок он отбывал в тюрьмах Москвы, где быстро заставил себя уважать яркими лекциями по биофизике, которые он читал сокамерникам, и… отличным знанием восточных боевых искусств.

В 1947 г. о Тимофееве-Ресовском как о бесценном специалисте по радиационной генетике вспомнили в связи с разработкой советского атомного проекта. Его отвезли в больницу МВД, где «подлатали», а затем отправили в Челябинскую область. Там заключенного назначили главой «шарашки» - закрытой лаборатории, носившей кодовое наименование «Объект 0211». Условия для работы были отличными, к Николаю Владимировичу приехала жена, но заключенным он оставался тем не менее до 1951-го. Судимость с него сняли только через три года.

После освобождения Тимофеев-Ресовский возглавил лабораторию биофизики в Институте биологии Уральского филиала АН СССР. Его семинары по общим проблемам биологии и биофизики быстро стали популярными как среди научной молодежи, так и среди крупных специалистов. Биостанция Большое Миассово в Ильменском заповеднике, где проходили летние семинары, стала настоящим местом паломничества среди биологов, физиков, математиков, химиков. Но несмотря на высочайший авторитет ученого, докторскую диссертацию он смог защитить только в 1963 г., а диплом получил годом позже.

С 1964 г. Николай Владимирович работал в Институте медицинской радиологии Академии медицинских наук СССР в Обнинске, где возглавлял отдел общей радиобиологии и генетики. Через четыре года по ложному доносу его сняли с работы. Больнее всего Тимофеева-Ресовского ранило то, что донос был написан его учеником…

Последние 11 лет жизни Николай Владимирович работал в Москве, в Институте медико-биологических проблем Министерства здравоохранения СССР, участвовал в разработке программы биологических экспериментов на искусственных спутниках Земли, готовил молодых космобиологов.

28 марта 1981 г. в возрасте 81 года выдающийся ученый скончался в Обнинске и был похоронен на местном кладбище. За свою научную деятельность Тимофеев-Ресовский был удостоен множества престижных премий. Он был почетным членом Американской академии искусств и наук, Итальянского общества экспериментальной биологии, Всесоюзного общества генетиков и селекционеров. В 1987 г. всесоюзным бестселлером стал роман Даниила Гранина «Зубр», основанный на биографии Н. В. Тимофеева-Ресовского. Но официально реабилитирован ученый был только через 11 лет после смерти - в июне 1992 г.

Родился в Москве в 1900 году. Отец - Владимир Викторович Тимофеев-Ресовский (1850- 1913), инженер путей сообщения. Мать - Надежда Николаевна, урожденная Всеволожская (1868- 1928). Род Тимофеевых-Ресовских по одной линии восходит к петровским дворянам « 8 -го класса» Тимофеевым, по другой линии - Ресовских (Рясовских) - происходит из духовенства.

Ø Н. В. Тимофеев-Ресовский становил влияние дозы излучения на интенсивность мутационного процесса, обнаружил явление радиостимуляции малыми дозами и провел анализ первичных пусковых механизмов возникновения мутаций под влиянием излучений; ему принадлежит первая монография по радиационной генетике, опубликованная, в 1931 г. Николай Владимирович с полным правом может считаться, наряду с Г. Г. Мёллером, одним из основателей радиационной генетики. Он разработал (совместно с физиками круга Н. Бора) "теорию мишени" и "принцип попадания", став одним из основателей количественной биофизики ионизирующих излучений. Еще в 1934 г. Николай Владимирович впервые указал на то, что помимо прямых (известных уже в то время) последствий воздействия ионизирующего излучения (злокачественные новообразования, ожог и т. п.) существует серьезная опасность возникновении вредных мутаций и их накопления в популяциях. Значение этого предвидения было в полной мере осознано лишь через 20 лет.

Евгеника Ø Евге ника (от греч. ευγενες - «хорошего рода» , «породистый») - учение о селекции применительно к человеку, а также о путях улучшения его наследственных свойств. Учение призвано бороться с явлениями вырождения в человеческом генофонде.

Различают позитивную и негативную евгенику: Цель позитивной евгеники - содействие воспроизводству людей с признаками, которые рассматриваются, как ценные для общества (отсутствие наследственных заболеваний, хорошее физическое развитие, иногда - высокий интеллект). Ø Цель негативной евгеники - прекращение воспроизводства лиц, имеющих наследственные дефекты, либо тех, кого в данном обществе считают физически или умственно неполноценными. Ø «Русское Евгеническое Общество» , созданное в 1920 г. , отвергало негативную евгенику и стало заниматься проблемами евгеники позитивной. Ø Грань между негативной и позитивной евгеникой условна. Ø

Ø Ø Основные принципы евгеники были сформулированы английским психологом Фрэнсисом Гальтоном в конце 1883 года. Он предложил изучать явления, которые могут улучшить наследственные качества будущих поколений (одаренность, умственные способности, здоровье). Первые эскизы теории были представлены им в 1865 году в статье «Наследственный талант и характер» («Hereditary Talent and Character»), более детально разработаны в книге «Наследование таланта» («Hereditary Genius» , 1869). В 1883 году Гальтон ввел понятие евгеники для обозначения научной и практической деятельности по выведению улучшенных сортов культурных растений и пород домашних животных (см. Селекция), а также по охране и улучшению наследственности человека. В этот же период были сформированы основные идеи социального дарвинизма, оказавшие сильное влияние на умонастроения философов того времени. Ф. Гальтон ввёл термин «евгеника» в 1883 году, в своей книге «Исследование человеческих способностей и их развития» («Inquiries into Human Faculty and Its Development»). В 1904 году Гальтон определил евгенику как «науку, занимающуюся всеми факторами, улучшающими врождённые качества расы» . Позже Келликотт определил евгенику как «социальное управление эволюцией человека» .

Основы селекции были известны скотоводческим народам с глубокой древности; и не только скотоводам. Ø Так в Авесте приводится диалог Бога Добра с иранским Ноем: "Так сказал Ахура-Мазда Йиме: «И ты сделай Вар (глинобитную крепость) размером в бег (мера длины) на все четыре стороны и принеси туда… семя всех самцов и самок, которые на этой земле величайшие, лучшие и прекраснейшие. Туда принеси семя всех родов скота, которые на этой земле величайшие, лучшие и прекраснейшие. Туда принеси семя всех растений, которые на этой земле высочайшие и благовоннейшие… Пусть там не будет ни горбатых спереди, ни горбатых сзади, ни увечных, ни помешанных, ни с родимыми пятнами, ни порочных, ни больных, ни кривых, ни гнилозубых, ни прокажённых, чья плоть выброшена, ни с другими пороками, которые служат отметинами Анхра-Манью, наложенными на смертных»

В Спарте детей, которые признаны неполноценными (такое решение выносили старейшины) по тем или иным критериям, - живьём сбрасывали в пропасть. Ø Платон писал, что не следует растить детей с дефектами, или рождённых от неполноценных родителей. Неполноценным, а также жертвам собственных пороков должно быть отказано в медицинской помощи, а «моральных выродков» следует казнить. В то же время, идеальное общество, по Платону, обязано поощрять временные союзы избранных мужчин и женщин с тем, чтобы они оставляли высококачественное потомство. Ø У народов крайнего Севера была распространена практика убийства физически неполноценных новорождённых, как физически неспособных выжить в суровых условиях тундры Ø

Дискуссия вокруг евгеники Доводы «За» Ø Предполагается, что развитых странах растет т. н. генетический груз. В том числе это может быть результатом сохранения маложизнеспособных особей (например, при переводе беременных в режим «на сохранение» . При естественном процессе беременности часть возникших мутационных нарушений отсеиваются за счет выкидышей; а при искусственном поддержании такой беременности - происходит также и сохранение отрицательного фактора (то есть вызывающего то самое естественное отторжение).

Доводы «Против» Ø Научная репутация евгеники была поколеблена в 1930 -х, когда евгеническая риторика стала использоваться для обоснования расовой политики Третьего рейха. В послевоенный период научное сообщество и широкие массы ассоциировали евгенику с преступлениями нацистской Германии. Конрад Лоренц, как сторонник «практической» евгеники в нацистской Германии, после Второй мировой войны был «персоной нон грата» во многих странах. Тем не менее существовал ряд региональных и национальных правительств, которые поддерживали евгенические программы до 1970 -х годов

Возможности современной науки для улучшения человеческого генофонда В настоящее время бурно развивается новое направление в медицине - генотерапия, в рамках которого, как предполагают, будут найдены методы лечения большинства наследственных болезней. Однако в настоящее время во всех странах действует запрет на внесение генетических изменений в клетки зародышевой линии (половые клетки и их предшественники). Если в будущем этот запрет будет снят, актуальность отсева «дефективных» членов общества (то есть актуальность негативной евгеники) существенно снизится или полностью исчезнет. Ø Кроме этого, разрабатываются эффективные методы не только исправления, но и научно обоснованного улучшения генома различных организмов. Когда у человечества появится возможность целенаправленного изменения любого отдельно взятого генома, полностью потеряет смысл позитивная евгеника как практика, способствующая воспроизводству людей с определенным генотипом. Ø

По мнению генетика С. М. Гершензона, в связи с быстрым развитием генетики вообще и геномики в частности, евгеника как самостоятельная наука утратила свой смысл. Ø «Сейчас евгеника - это прошлое, притом сильно запятнанное. А цели, поставленные перед евгеникой ее основателями и ею не достигнутые, перешли полностью в ведение медицинской генетики, быстро и успешно продвигающейся вперед»